– А Михаил Романович тоже имеет на примете пару? – осведомился генерал, протянув Рожину руку.
Поручик покачал головой.
– Он свою побочную дочь от ключницы, Варвару, хочет наследницей сделать. Время ему не позволяет жениться. В том смысле, что детей не будет. Переждали мы. – Он сокрушенно вздохнул. – А у нас с Авдотьей трое вот. Не знаю, как и узаконить. Да вы сворачивайте со мной. Ночь скоро. Завтра и доберетесь, куда следует.
Дом Рожина трудно было назвать Версалем. Так, три избы, составленные друг с другом. Колоннада из бревен. Башенка с флюгером. Вся роскошь!
Бенкендорф даже подумал, не прогадала ли Авдотья, бросив богача Мишаню, ради усатого чудовища, кошачья морда которого была порукой в том, что у всех окрестных ребятишек неспроста одинаковые вздернутые носы.
Но барыня, выбежавшая вслед за ключником встречать гостей, выглядела столь довольной, степенной и порядочной, что язык не поворачивался назвать ее «блудная госпожа Шидловская». Она перво-наперво поцеловала мужа, который молодцевато нагнулся к ней с седла. А уж потом начала кланяться, охать и ахать, кого ей в дом занес случай.
Судя по выражению лиц и ухваткам, пара жила душа в душу, чему подтверждением была троица братьев Рожиных – чумазых сорванцов, преисполненных желания сегодня же поступить в гусары.
– Пишите государю прошение, – прямо сказал будущим супругам генерал, – об усыновлении господином Рожиным незаконно прижитых детей. Его Величество в этом вопросе милостив.
– Да надо, чтобы оно дошло, – заволновалась Авдотья. Экая она была кругленькая и пригожая, как горошина. Вот-вот произведет четвертого.
– Я передам, – заверил гость. – Уж связался с вами…
Новость воскресила в хозяевах самые радужные надежды. Они непритворно жалели Мишаню. И без приязни поминали госпожу Дунину.
– Я ведь теперь становлюсь вашим дальним родственником, – сказал Бенкендорф. – Женюсь на вашей троюродной кузине госпоже Бибиковой. Так что передача мною вашего прошения вполне естественна.
Авдотья всплеснула руками. По ее понятиям, Елизавете Андреевне привалило счастья. Генерал в душе посмеялся: в Водолагах так не считали.
Его людей разместили и накормили самым достойным образом. А дом господина Рожина в полном смысле слова оправдывал поговорку: не красна изба углами. Пирогов было море, и все творила хозяйка. В этой семье у многих оказалась легкая рука.
– Вы, случаем, ничего не слыхали о господине Синявине? – спросил Бенкендорф, когда они с отставным гусаром на треть опустошили штоф вишневой наливки: за будущее родство.
– Из Конь-Колодезя? Соседи мы. Да только… Храни Бог от такого соседства!
– Почему?
Муж посмотрел на Авдотью. Та кивнула, мол, можно, свой.
– Мужики его взбунтуются, за нашими тоже не заржавеет. Изувер он. Намедни двух дворовых укокошил. Так даже отпеть не дал.
Генерал отставил стакан и прислушался с интересом. Беспокойство соседей было понятно. Сами они худо-бедно ладили с крестьянами. Без особой любви, конечно, но и до бунта дело не доходило. Все по обычаю.
А тут сидит заноза: что ни день, то новые самоуправства. Доведет холопов до красного петуха, за ними и другие потянутся, из спокойных с виду сел. Землицы-то хочется всем, а хозяева давно поперек горла.
Ненависть тлела под спудом, и нельзя было позволить ей вырваться наружу. Погорят все: и помещики, и крестьяне, и правительство. Генерал только что ладонями забил пламя в казенных деревнях. Нет, Рожин не понимал всей опасности: полыхнет в Конь-Колодезе, разве Нижнедевичье останется в стороне? Это только в министерстве государевы и помещичьи мужики распиханы по разным папкам. А на деле – вот они, все вместе.
– Что за дворовые? Почему без отпевания? – мрачно осведомился генерал.
Ему рассказали, что знали, поминутно кивая то на ключницу Глашку, у которой подруга в Колодезе, жена кузнеца Тихона, как бишь ее? То на мужиков, возивших в город соты, да повстречавших колодезных с телегой мороженых гусей, а те им за большую тайну и шепнули…
– Гуси-то для предводителя, – осуждающе качала головой Авдотья. – Всем насовал, всех задобрил, Синявин-то. Чтобы никто его к ногтю не прижал. А ведь смертоубийство. Грех какой!
Утром, едва развиднелось, генерал отбыл в Конь-Колодезь, вооружившись проводником и взяв с Рожина обещание, по первому его приказу – запиской ли, на словах ли – сзывать соседей к Синявину, ибо дело гнилое, и нельзя, чтобы мужики в него встряли. Одного же из своих верховых командир послал в Воронеж, велев вести две роты, не меньше.
Господин Синявин, дядя Мишеля, пребывал в состоянии перемежающейся надежды на милость Провидения и крайнего страха. Он испугался уже тогда, когда распорядившись дать при наказании тридцать ударов, понял: провинившиеся мертвы.
Покричали и отдали Богу души. Что ж теперь делать? Сокрыть преступление? Или идти под суд? Да они сами, прохвосты, виноваты! Не привезли в означенный день оброка!
Еще осенью было дело. Тогда молва и побежала, де, господин Синявин, бывший флотский офицер, запорол насмерть своих мужиков и попу приказал молчать: и тебя, долгополого, сгною, только сунься. Так и вышло, что с языка на язык добралась весть до Питера.
Сколько таких умельцев кнутом вышибать из оброчных деньгу? Но следствие повели только о дяде командующего Оккупационным корпусом.