Удивился Садовник и обрадовался. Так тепло стало на душе у него! И прекрасная юная Киви — а это была она! — каждый день поила его росой, собранной на рассвете её круглыми листьями, и слушала, раскачиваясь, его истории.
Но однажды, когда он наклонился испить воды, упругие стебли, что стали ещё длиннее и сильнее, стянули кольцами его запястья, опутали щиколотки:
— О мой спаситель! Благодаря тебе я увидела солнце, что светит и греет. Благодаря тебе я могу ловить капли дождя, а не страдать, добывая влагу из-под земли. Я хочу радовать тебя тенью и свежестью в самый жаркий полдень. Прошу, смастери мне опору, а себе — удобную скамью под моей густой кроной, и тогда мы чаще будем вместе.
Согласился Садовник. Собрал из крепких ольховых веток перголу, чтобы любимой было легче, и сплёл скамью из гибкого рододендрона. Молодая Киви с радостью приняла подарок.
Но в следующий раз, когда Садовник, уставший после сбора урожая, прилёг отдохнуть под чудесным навесом, раздался голос:
— О мой спаситель! Ты охраняешь меня от полчищ саранчи. Благодаря тебе я могу любоваться на горы и море… Видишь эти белые цветы в моих волосах? Позови диких пчёл, они принесут на своих брюшках пыльцу с горьким ароматом. И тогда скоро, совсем скоро я подарю тебе тысячу ягод… Освежающих, нежных…
Она говорила, а покрывало из сплошных побегов спускалось всё ниже и ниже.
— И тогда я больше не расстанусь с тобой. Пусть ветры воют над морем, пусть зачахнет твой сад, но я всегда буду рядом… — слова её гудели ураганом.
— Отпусти меня, — взмолился Садовник. — Ты прекрасна, ты моя отрада в часы зноя, ты утоляешь жажду и понимаешь мои желания. Отпусти. Если буду скован, как смогу быть защитой тебе? Как смогу позвать пчёл?
Чуть ослабела хватка стальных ветвей. И он, вырвавшись, бросился бежать. Но сильная и смелая Киви преградила ему путь, сбила с ног, засыпала глаза сотнями облетающих лепестков… Ставшие жёсткими, шершавыми, как шерсть старого пса, листья хлестали его по лицу.
И тогда он выхватил нож и стал колоть, резать, уродовать эти страшные путы.
Ему удалось освободиться. Садовник покинул долину, и никто его больше не видел.
Хижина опустела, сад зарос и лишь виноградные улитки танцевали там по ночам под грустные песни цикад. А Киви… Киви покрылась шрамами, состарилась, иссохла от тоски, но так никогда и не принесла плодов.
Артём зажимает рукой струны, что тихонько пели, пока он говорил, и оглядывает компанию. Кто-то дремлет, кто-то целуется у окошка, а Никита, не дождавшись финала слишком длинной сказки, уже ушёл курить. Только Милка, прищурившись, не сводит с Артёма жёсткого взгляда.
Он кладёт гитару, разливает тёплое терпкое вино:
— Ну что, дружище, выпьем за то, чтобы не быть оковами для любимых. Чтобы уметь вовремя отпускать.
Она нехотя поднимет стакан:
— Надеюсь, ты про себя? Что, сможешь так легко её отпустить?
— Хорош, а? Это не я придумал, клянусь. Это тост, легенда, отец когда-то рассказывал. Просто в тему.
— Тебе в тему? — она повторяет настойчиво, почти истерично.
— Да и тебе тоже.
Она вскакивает из-за стола, хватает пачку сигарет.
— Почему? Почему вы все указываете, что мне делать? Это моя жизнь, моя любовь!
Он грустно улыбается:
— Любовь, Милка, это «иди!», а не «стой…»
Он грустит, потому что Олеся снова буянит. Сегодня они перевезли вещи к родителям Артёма, но она вернулась в общагу и как была, в фиолетовом велюровом костюмчике, сбежала к бабушке. Артём позвонил туда — удостоверился, что «добралась, наревелась, спит», и успокоился, собрал друзей для своеобразного прощания — вино, гитара, разговоры.
Завтра Артём не придёт на занятия. Его задержит полиция.
Этой ночью дом в Осинках сгорит дотла. Олеся выскочит в окно, а бабушку спасти не удастся. Когда приедет пожарный расчёт, куртку Артёма найдут висящей на заборе.
Лист восьмой. Антон. Мак опиумный (лат. Papaver somniferum)
I