Вадим никогда не был здесь. Зачем приходить туда, где тебе не рады?
И вот он берётся за дверную ручку, уже почти нажимает её, чтобы выйти. Лишь на какую-то долю секунды замирает, останавливается. Почему? Что не даёт ему уйти? Интерес? Желание понять? Злость? Трудно сказать. За этот месяц чувства стали серыми, погасли, будто моноблоки в студии после съёмки.
Он наклоняется, снимает давным-давно нечищеные ботинки и идёт по длинной прихожей мимо зеркала без рамы, мимо коричневого пуфика из кожзаменителя. Ленивой ящерицей вползает в мозг нечто, похожее на ехидство: «Такие штуки кошкам нравятся, когти точить. Но у неё и кошек-то нет».
Он шарит ладонью по стене, щёлкает выключателем, обои вокруг которого оказываются тёмными, замасленными… И видит сразу две комнаты. Странная планировка — большой зал, вытянутый, без балкона, с широким трёхстворчатым окном во двор, и слева арка-проход в маленькую комнату, тоже узкую, получается, смотрящую на проспект.
Вадим никогда не был у тёщи. Да, встречались, когда она приезжала к ним в Москву, да, пересекались и здесь, в основном на вокзале, по разным насущным делам. Но тут, в этой квартире, где выросла его жена, где бегала она босиком, с распущенными косами, куда возвращалась из школы… и откуда сбежала к нему вместе с сыном — тут за двадцать лет брака он не был никогда.
«Почему тебе стыдно? Ты не вор, не нахлебник. Ты зритель. Как всегда. Всего лишь зритель, наблюдатель, вовремя нажимающий кнопку. Фотограф, оператор. Почему невозможно хоть что-нибудь сделать? Отмотать назад эту плёнку… Месяц, почти месяц бессмысленно потерянного времени! И врачи пожимают плечами, а Маринкины глаза гаснут с каждым днем…»
Вадим вдруг понимает и ужасается сам себе: «Неужели ты хочешь не просто узнать, неужели ты хочешь запомнить?..»
Они уехали из Москвы, чтобы оперироваться здесь. Что её тянуло сюда, в родной город? Мать? Младший сын, который, бросив столицу, перебрался сюда учиться и живёт один, крутится…
«Докрутился. Нет, нет, нет. Это недоразумение. Всё разрешится, уляжется. Что сделать, каким богам молиться, чтобы Марина не узнала про Тёмку? Только не сейчас… Завтра приедет Глеб, старый друг, у него связи, он поможет».
Марине стало хуже утром того дня, когда арестовали младшего сына. Она уже была в больнице, когда полиция ворвалась в квартиру. Вадим отгоняет мысли об Артёме, он просто не может вместить в сознание, что беды окружили их семью, словно чёрные тени, вьющиеся клубком, высасывающие силы своими вампирскими клыками. Мысли устало мечутся по отполированному, заезженному кругу.
Да, он не хотел уезжать. Но на новом месте все сложилось — и его работа в телекомпании, и работа для Антона, старшего. А потом — такая приятная суета: продажа дедовской квартиры и покупка новой, с частичной мебелью и дизайнерским ремонтом, от которого они все разом поначалу пришли в весёлый ужас. И наконец — то, чего он ждал: Тёмка сам пошёл навстречу, попросив о помощи… Девушка сына — ершистая, своенравная, но неизменно вызывающая усмешку и желание щёлкнуть её, колючку, по носу. Невеста… Его друзья, о которых так много говорила жена: Никита — настороженный, с мягкими, словно у снежного барса, движениями, хмурая маленькая Милка — бесцветная, с привычкой снизу заглядывать в глаза говорящему. Новые, молодые лица. Новая энергия.
«И вдруг, резко, девочка твоя, Марина, Мариночка, снова сникла… Всего полгода прошло после операции — и опять слабость, и непонятные анализы, и паника… и она не отпускает от себя, не желая ни вставать, ни слушать, ни говорить. Он миллион раз просил врачей, он давал деньги, он умолял: «Сделайте всё!» А врачи брали купюры, сдержанно кивали и пожимали плечами: «Ждём результат гистологии. Пока этиология неясна». И не отпускали, хотя она первое время рвалась домой… Неужели поняла, что с сыном беда? Сколько ещё у них получится скрывать, что он под следствием?»
Вадим качает головой, отгоняя призраки бессонных ночей, холодных рук, свистящего шёпота. Когда Римма Васильевна, тёща, позвонила ему сегодня, в обычном её ледяном голосе была растерянность, и он долго не мог вникнуть, что же нужно сделать. Колонка, вода, соседи… Просто бытовая проблема. У старой «Астры», которой, наверное, лет сто, потёк радиатор, отказала автоматика. Аварийная приехала, перекрыла воду и зачем-то газ, велела колонку срочно заменить. И тёща приехала в больницу, первый раз за месяц. Вместе с ключами упорно предлагала свою пенсионную карточку, он не взял. Надела халат, переобулась, а он поехал за газовой колонкой, прямо в магазине договорился с мастером, привёз его и через час принял работу. Быстро. И кажется — всё, можно возвращаться. Но что-то держит, зовёт его внутрь этой странной хрущёвки…
Он, подчиняясь, шагает. Заходит в маленькую комнату. Ещё один выключатель. Несуразный диванчик-чебурашка, шкаф, угловой письменный стол. Детские книги, энциклопедии о транспорте и космосе. Диски. Наушники. Маленькие боксёрские перчатки на ручке шифоньера. Ни пылинки. Ни следа от того, что здесь давным-давно жила девочка. Только вещи Антона, старые вещи. Хотя вот, смотри-ка, беспроводные наушники, флешка. Значит, Антон и сейчас бывает здесь, у бабушки.
«Хотя… Откуда тебе знать? Тебе сорок, Вадим, а ему уже тридцатник. Своя жизнь, своя… Вот почему он перестал звать тебя отцом? Года два после рождения Тёмки звал, а потом — как отрезало. Стеснялся? Всё-таки разница между вами всего десять лет. Помнишь, как вы ходили узнавать про усыновление, и кабинетная некрасивая женщина сказала: “Если вы в браке, то никаких проблем, оформляйте”. А Римма Васильевна измучила звонками, кричала в трубку: “Что за глупость выдумали? Пусть носит фамилию отца, пусть помнит, что почти сирота, что отец умер! Какой смысл? Только без пенсии по потере кормильца останетесь!” И вы задумались… Зря? Да, наверное, зря… Но денег и правда не хватало… А если бы Антон стал сыном и официально, по документам, может, по-другому сложилось бы…»
Он выходит из комнаты, погасив свет, оказывается в зале. Синие шторы с жуткими ламбрекенами, что режут все мыслимые пропорции. «Телевизор — ваш с Мариной подарок на юбилей. Ты предложил тогда подключить, настроить, но тёща так глянула, что ты молча развернулся и ушёл. Она не любит принимать помощь. А из твоих рук — вообще никогда. Сегодня — это от безысходности».
Островок уюта — пухлый диван и парные бра на стене, картина с алыми маками — репродукция Моне, единственная стоящая вещь в интерьере. Рядом — низкий журнальный столик, советский, полированный, заваленный рекламными газетами. Внизу на полке — стопка альбомов. Вадим присаживается, дотрагивается до верхнего, бережно обёрнутого в целлофан, с букетом сирени на обложке. Под ним — и не альбом вовсе, папка, большая, на тряпичных завязках.
«Что ты хочешь найти? Маринкины детские фото. Как она росла, взрослела, может, и свадебные… У вас-то свадьбы не было, просто расписались».
Но альбом — толстый, разбухший — был весь целиком только о внуке. Младенческая улыбка, первые шаги, игрушки. Детский сад, школа. Потом — тоже он, на тех снимках, что они присылали ей в письмах. Парк Горького, они вдвоём с коляской и рядом — Антон, перемазанный мороженым. Антон на цепочной карусели, Антон в метро, у Кремлёвской стены, на тренировке, на велике, на скейте — а это он, Вадим, снимал на длинную выдержку… И такой же каруселью — Антон с девушкой, с другой, с третьей…
Вадим убирает альбом, берёт в руки папку, тянет веревочки. Открытки, нарисованные наспех мальчишеской рукой, картинки из пазлов, наклеенные на картон… Пластилиновые, уже потёкшие аппликации. Ни одного рисунка дочери, ни одной фотки младшего внука, а вот старшего — пожалуйста! Любовно собранные, не раз просмотренные…
Он позволяет себе откинуться усталой головой на спинку дивана. «Сегодня Антон снова был пьян. Звонил, что-то мямлил про свадьбу, про брата. И ты не стал с ним говорить. Как можно, зная, что Тёмка в полиции, а мать больна, так вести себя? Вот оно — бабкино влияние. Вот оно — всепрощение и избалованность».
Каким-то невероятным усилием Вадим гасит в себе эту многолетнюю привычку искать причину в ней, в тёще. Уже ничего не исправить.
II
Он поднимается, уходит на маленькую кухню, щёлкает кнопкой чайника. Та резко прыгает вверх. Воды нет, верно. Пустой. Открывает кран, ждёт, пока стечёт вода из новой колонки. Наполняет чайник, снова нажимает кнопку. Стоит рядом, тупо глядя в окно.
«Признайся, Вадим. Вы с ней, с тёщей, слишком похожи. Вы оба гордые. И вы оба считаете его, Антона, своим. Это не так, но вы всю жизнь дёргаете его, как куклу. Послушай, разве она мало помогала вам? Ты отправлял его к ней, к бабушке, на всё лето. Ты давал молчаливое согласие на подарки, которыми она осыпала его, может, обделяя себя?»
В шкафу над плитой кофе нет. Цикорий, что-то травяное, что-то для снижения сахара… «У неё же давление, ей нельзя кофе», — вспоминает Вадим.
Наливает кипяток в высокую кружку, топит в ней чайный пакетик, возвращается на диван, берёт в руки последний альбом. Его бордовый бархат почти не истёрт временем, и он, словно театральный занавес, открывает Вадиму целый мир.
Сначала — стопка совсем старых снимков, пожелтевших, с изъеденными краями, здесь, в этой настоящей сепии, не понять — кто есть кто. А вот дальше — так же между серыми картонными страницами — веера фотографий разного качества, разного формата, но неизменно — дом с высоким крыльцом. Двое взрослых — родители — и трое детей. Он узнал её, Римму, невозможно было не узнать. Изгиб бровей, поворот головы…
Она была младшей, младшенькой, любимой. Вот они, надписи на оборотах: «Куколка наша», «Ненаглядной девочке сегодня уже восемь», «Ласточка моя, Римуля». Двое братьев и она — конфетка, цветочек, девочка. У Вадима защемило в груди: «Дочери у тебя нет… Олеся, Тёмкина невеста, хорошая, яркая, близкая душе, но как теперь у них сложится?»
Вот ворох институтских фоток, много, и все — солнечные.