— Опять? Чего на сей раз?
— Она ему перфоратор сломала, он ей — палец.
— Нехило. Ну, бывай.
Провожаю их взглядом, поднимаю окно, поворачиваю ключ, думаю: «Тир — раз в месяц. А зачем? Нам-то, крыскам кабинетным, зачем эта огневая подготовка? От кого отстреливаться? Кого гонять? Малолеток по подворотням? Как же достало всё… И мужики вроде помочь хотят, чтоб развеялся, а мне неохота. Всё, поехали».
Но и в отделе нет мне покоя, без стука открывается дверь.
— Петрович, ты долго ещё? Седьмой час.
— Дверь закрой. И не шастай больше.
Голова хмыкает, оценивает мой поллитровый бокал кофе на стопке бумаг и задвигается обратно за дверь. Это Диман, он опять ждёт, когда его фифа из патруля вернется.
Медленно разгорается фонарь за окном, чего-то он поздно сегодня. Да, ты же поработать хотел. Маркушева — дура, конечно. Кто бы мог подумать, что в элитном доме такие страсти? Биты, топоры… Кухонным топориком покромсать здоровую «Макиту»! Жалко инструмент. А вот участковый там точно примазанный, его нарики пасут и те, кто повыше. Тут ничего не попишешь, бабла всем охота…
Смотрю в окно. Поверх забора вижу — люди спешат. А ты, Илюха, уже нет, ты уже никуда не торопишься. Раньше — да. Раньше — хотелось. Рвался, лез, карабкался, дежурства хватал одно за другим. А кому оно надо было? Что в итоге-то? «Илья, мы слишком разные…»
Надо ехать домой. Нет, не хочется. Закрываю глаза, вижу будто бы кадры из старого мультика. Заезженные, потёртые. Вот Вика, в высоких белых сапожках, с огромной золотистой кокардой на фуражке, и складки юбки разлетаются, когда она притопывает в такт своему барабану… А ты стоишь в оцеплении на Дне города и глаз не можешь от неё оторвать. Как давно это было… Ещё кадры — наша свадьба, её вечные гастроли с Губернским оркестром, твоя работа. Ремонт, мебель новая. А потом — голая Вика на руках у этого борова, такого же здорового, такого же неуклюжего, как его грёбаная туба. И слова, как только он рывком её на пол поставил: «Илья, мы с тобой слишком разные…»
А с ним что, одинаковые?.. Да нет, уже не больно. Фигня, прорвёмся.
Ничего у вас с Викой и не было, получается. Ждала просто, когда ипотеку выплатишь. И всё — финал. А может, надо было побороться? Квартира-то ляма три стоит. Если пополам — на гостинку хватило бы… Это тебе хватило бы. А ей — на что? На первый взнос. И пусть бы помучалась, как я эти семь лет. Так нет, ты же идиот. Ты себе чего оставил? Тачку. На кой? Тачку, комп и сумку с вещами.
Так. Всё. Голубев-Маркушева. Тебе завтра придурков этих мирить. Не в суд же дело передавать. Почему нельзя людей поженить принудительно? Всё выгода будет. Сломают стенку и будут вместе соседям спать мешать.
Смеюсь.
Старой балалайкой тарахтит внутренний:
— Петрович, тут тебя спрашивают.
— Ты не офигел ли, Диман? Дежурному звони. Мой рабочий день закончен.
Голос не обижается, хмыкает:
— Да тут девчонка. Говорит — по личному.
— Чего за приколы?
— Слушай, выходи и сам разбирайся. Я пропуск выписать не могу.
Накидываю куртку. Ладно, домой так домой. Закрываю кабинет, спускаюсь по лестнице, открываю дверь и в холле вижу её. Куцее пальто, шарф до носа, опухшие глаза. Идёт ко мне, протягивает руку:
— Илья Павлович, я Соколова.
— Петрович.
— Что? — таращится, не понимает.
— Отчество. Илья Петрович.
— А… Да. Вы меня вызывали.
— Не помню. Когда?
— Почти год назад.