— Вы что, смеётесь? — тут и Олеся наконец окончательно просыпается.
— Если бы. Вылезайте, молодёжь, прогуляйтесь. Погляжу тут. Свистну, как разберусь.
Они выходят из автомобиля, на всякий случай прихватив вещи. Артём пристально смотрит на водителя, застывшего возле открытого капота:
— Не обманешь, дядя? А то давай помогу?
— Не стой над душой, парень. И так дело дрянь.
Темнеет. Накрапывает дождь. Направо уходит аллея, шуршащая листвой, сумеречная, недлинная.
— Где мы, Олесь? Зараза, связь пропала… Вот влипли. А это что за ворота?
Олеся разминает руки-ноги — засиделась, мельком смотрит туда, куда указывает Артём:
— Подвязье это, усадьба старинная. Экскурсии туда водят, кажется. Но я ни разу не была.
— Ого! Любопытно, слушай. Пошли посмотрим?
Они подходят ближе. В воротах усадьбы нервно снуёт человек с телефоном, что-то умоляюще втолковывает в трубку. В сумерках Олеся не замечает поразительного сходства.
Человек видит их и замирает как истукан. Потом бросается наперерез.
— Стойте, стойте! Девушка, милая, это же чудо! Вы мне нужны!
— Ничё, нормально так… — начинает Артём, но человек отмахивается от него.
— Девушка, у вас типаж! А у нас аренда проплачена! Пойдёмте со мной, бога ради, время теряем!
— Что вы от меня хотите? Тёма! — Олеся выдёргивает ладонь, отступает под защиту Артёма.
— Послушайте, мужчина…
Но тот и слышать ничего не желает:
— Успокойтесь, ничего противозаконного. Вам, девушка, и делать почти ничего не нужно — только переодеться и у камина постоять пять минуточек. Несколько кадров. Всё готово: и свет, и… Визажист весь на нервах, а Яночка наша с гриппом слегла. Я заплачу, вы не переживайте! И снимки будут, обещаю!
Вот тут Олесе стало интересно, и она согласилась.
Внутри усадьбы — огромной, с башенками по углам, с парадной полукруглой лестницей, с прохладным тёмным залом и люстрой, в которой мерцали настоящие огромные свечи — суетятся люди. Олесе собирают волосы, машут кисточками у лица. Включают лампы, ставят какие-то экраны. «Софиты? Отражатели? Или как они называются?» — Олеське, по сути, всё равно, она отчаянно крутит головой, путая кудри, мешая закончить укладку. Где же Артём? Бросил её тут? Чужие люди вокруг, всё быстро, ничего не понятно, что-то колется на открытых плечах, туфли велики, она боится упасть. Ей велено стоять у камина, «изящно оперевшись». Но Артем? Где же он?
— Работаем! — это голос того человека, который притащил их сюда, он держит огромную профессиональную камеру наизготовку, как пулемёт, и от этого Олеське делается страшно.
После его слов — тишина, слышен только треск дров в камине. Загорается круг света. Звенит музыка… тихая-тихая.
И он вступает в этот круг — он, её любимый. Олеся не видит смокинга. Не видит бархатную коробочку. Видит только его взгляд, прозрачный и чистый. «Вот же они, глаза цвета моря, те самые, в которые ты, Олеська, влюбилась два года назад. Он тут, он тебя не бросил. Значит, всё хорошо».
Артём останавливается и говорит, запинаясь:
— Олеська моя… Я хочу… ты будешь моей? Женой будешь?
Она с трудом осознаёт, что происходит. Оглядывается, видит улыбающихся людей. «Это всё сделал он? Это что же — всё для тебя, Олеська? Платье, цветы, камин этот…» — она оглядывает себя сверху вниз, волосами задевая пайетки. «Как, зачем? Почему нельзя было — просто?» И она плачет, отцепляя непослушные локоны, почти кричит:
— Ты дурак… Какой же ты дурак!
И стоит перед ним в алом струящемся платье, такая же юная и свежая, непокорённая, как эти розы в высоких корзинах около её ног. Слезы её уже не копятся на ресницах, льются вниз, и она совершенно не знает, что делать. И Артём, застывший с маленькой коробочкой в руках, ослеплён не столько красотой этой неизвестной ему девушки, сколько тем, как угадали они оба с этим образом, как влился он в эту атмосферу Средневековья, глубоких теней по углам, влажного аромата роз и удушливого плавящегося воска. Кто-то из присутствующих прозаично шмыгает носом.
Раздаётся громкий улыбчиво-недовольный и такой знакомый для Олеси голос: