— Леся, доча, что ж ты опять рыдаешь? — низенькую женщину выводит ближе к камину тот самый фотограф. — Слёзы — слабость твоя, помнишь?
— Бабуля… Бабулечка моя… — она бросается к ней, путаясь в подоле платья. — Он меня замуж зовёт?
— Зовёт, зовёт. Только вот не пойму — ты идёшь или нет?
Конечно, она согласится. И будет шампанское, и поздравления, и поездка в Осинки вместе с Вадимом. И серьёзное интервью с бабушкой, и банька у соседей, и утреннее счастливое пробуждение.
А вот потом, уже по дороге обратно в город, эйфория внезапно покинет Олесю. И дальше, после знакомства с Мариной, с Антоном, ей станет только тяжелее. Никак в голове её не сможет уложиться, что отец её парня — известная медийная личность, в прошлом — эпатажный фотограф, сейчас — режиссёр-оператор фестивальных фильмов, что живут они в шикарной (по Олесиным меркам) квартире-студии, что мать Артёма, такая хрупкая, некрасивая, победившая болезнь свою, смогла остаться ровной и тихой, и что все те простые люди, с которыми она жила под одной крышей на юге — все они молчали о реальном положении дел в их семье. Она не поверит в ссору Артёма с отцом, решит, что это была проверка, спектакль, как тогда, в усадьбе.
Артём окончательно помирится с отцом. Без лишних слов. Признается сам себе, что устал от съёмных квартир, от условий в общаге, что скучал по матери и брату, и категорично решит, что на время учёбы они с Олесей будут жить с родителями, отчего та придёт в ужас, будет плакать, кричать, что кругом опять враньё и что она не сможет жить среди чужих людей.
Никак не сможет она поверить, что всё случившееся — реальность, хотя Артём и попытается объяснить ей, что в быту шиковать они не привыкли, что заказы на статьи ему брать всё равно придется, что попадёт она вовсе не в сказку и со свадьбой поторопиться тоже не получится. В итоге Олеся выпросит отсрочку с переездом — якобы для того, чтобы привыкнуть ко всему новому, так стремительно случившемуся, чтобы разложить все по полочкам.
Лист седьмой. Чужие. Дикий виноград (лат. Parthenocissus quiquefolia)
I
В сентябре Артём попросил Милку о содействии, но с личной его жизнью это никак не было связано.
В городе бушевала предвыборная кампания, у Вадима появился «клиент», один из депутатов, который срочно требовал репортаж о социально-значимом мероприятии. Артём знал, что Милкина мама всю жизнь проработала в интернате для детей-сирот, он предложил отцу съездить туда с депутатом, мол, и детям хорошо, и небожителю полезно.
Милка скривит губы, пожмёт плечами, но отказать не сможет, договорится на конкретный день и время.
В тот день они поедут небольшим кортежем — микроавтобус телевизионщиков, Вадим с молодёжью — отдельно, плюс депутатский «Лендкрузер». Мама Милкина не сможет проводить «мецената» сама, уедет из города двумя днями раньше, долгожданная путёвка в санаторий не оставит ей вариантов. Милка сначала тоже отказывалась ехать, но Вадим будет настойчив, и он же уговорит Никиту сопровождать их под предлогом, что группе нужна помощь с техникой. Артёма с Олесей с ними не будет, они в тот день снова в Осинках.
Первым у чугунных ворот паркуется депутат, из его машины выпрыгивают красавцы-помощники, открывают багажник «крузака». Милка из-под ладони смотрит на облицованные серыми плитками стены, на высокое крыльцо, на скрытые за тополями окна. Прислушивается к себе. Потом спохватывается, подходит к депутату, дотрагивается до его рукава:
— Извините, но это важно. Каждому из них — лично в руки. Иначе растащат, концов не найдёте.
Слуга народа высокомерно кивает:
— Я всё посчитал, должно хватить и ещё остаться.
Милка думает: «Остаться… Кому? Сыну директора?»
Накачанные помощники, играя на публику, закидывают себе на плечи по паре здоровых, но лёгких пакетов. Процессия шагает, телевидение снимает, девочка-журналист комментирует происходящее. Охрана на входе («Да-да, ждём, вам в спальный корпус, там встретят»), просторный холл, знакомая загогулина перехода между корпусами, раковины в ряд перед столовой, лестница. Запах несвежего, но выглаженного белья, рыбных котлет, хлорки, йода.
Их действительно встречают — лебезящие жесты, дежурные слова.
Депутат гордо вышагивает по коридорам, навстречу услужливо открываются двери, за которыми — руки, протянутые руки. Потные от нетерпения, от желания урвать, сцапать, сгрести. От этих мокрых рук скрипят коробки с куклами, с лего, с машинками… гремящие, звенящие коробки. Руки хватают, прижимают, тискают — медведей, лис, слонов, розовых зайцев.
Милку бросает в жар. Она не видит выражения лиц Вадима, Никиты, парня-осветителя, остальных. Она видит только руки. Худые, юркие, опасные, как змеи. Готовые задушить, выжать, превратить в тряпку.
«Всё это уже было», — думает она. Да, было:
— Мама! Мама пришла! Мама, мамочка!
И они бегут к маме, несутся по дугообразному переходу, виснут на плечах, сцепляют неразъёмными замками у неё на шее эти свои руки.
А Милке семь. Она стоит в сторонке и ждёт. Для них — «мама». Для неё — Нина Васильевна. Такое правило. Милке можно обедать вместе с ними в столовке, сидеть в классе, когда у них самоподготовка — свои уроки делать или рисовать, можно пялиться в телек в игровой, много чего можно. Но называть мамой — нельзя. Потому что у Милки и так — и «домашняя» одежда, и телефон, и цветные гелевые ручки. После отбоя Милка уходит с ней, но только когда тёмные окна интерната остаются позади, мама возьмёт дочь за руку.
Съемочную группу и депутата с его молодцами тянут в учительскую. Там целый банкет — чай, кофе, конфеты, бутерброды, играет детская песенка. Милка идёт сзади, бормочет:
— А красная дорожка где? А хлеб-соль на рушнике? Девочки в кокошниках?
Никита шипит на неё: «Помолчи уже, а?»
Директор машет бумагой с золочёной рамкой, как флагом: