– Уважаемый… Нет! Дорогой вы наш! От лица администрации нашего учебно-воспитательного заведения…
Милка думает: «И это уже было».
— …милая вы наша! С праздником! Вы не просто воспитываете, вы помогаете обществу!
И мама в кудрях и в зелёном переливчатом костюме. Кафешка, цветы, тосты. Музыка. Милке десять, маме сорок. И за столом Милка сидит рядом с толстым завхозом, косящимся в сторону запотевшей бутылки с белым медведем на этикетке. Но только он тянет к медведю мясистую руку, как распахиваются двери и втискивается в них морозно-румяный высокий дядька.
Ведущему что-то шепчут на ухо, он кричит в микрофон:
— Поздравить именинницу приехали её первые выпускники!
Дядька скидывает дублёнку:
— Нина Васильевна, я же доченьку вашим именем назвал! — он выталкивает из-за спины кривоногий шарик в шубе. — Нинуля, дари тёте букет, дари! Эта тётя папку твоего на ноги поставила, уму-разуму научила!
И люди хлопают, и вскакивают, и обступают его, а он, вырываясь из толпы, сгребает ручищами тонкую мамину фигурку.
Да, кто-то из них прописался на зоне, кого-то уже и нет вовсе, а кто-то — вот, поди ж ты, выбился в люди.
Депутат мотает головой, отстраняется от директорских объятий:
— Благодарность — это замечательно. Но у меня вопрос следующего характера: может, канцтовары вам необходимы? Или книги? Или лучше всё-таки крупную сумму на счет?
Директор многозначительно смотрит на стоящих вокруг — гостей, педагогов:
— Думаю, это лучше обсудить конфиденциально.
Вадим дёргает бровью, цепко перехватывает их взгляды, потом даёт отмашку своим, машет и Милке с Никитой:
— Погуляйте пока, а мы детишек и интерьеры поснимаем.
Милка смеётся, на неё шикают.
Всё это — было, было.
Было:
— Дочь, ты же видишь — мы заняты? Иди к девочкам, иди. Они там в шашки играют.
Играют… А вы? Вы планы пишете. Как развлечь, куда сводить, цели, задачи. Мама строчит это всё от руки, а Милка набирает на компьютере здесь же, в учительской. Милке тринадцать, она ненавидит вечные эти планы, разлинованные тетрадки, бесконечные таблицы. Ненавидит концерты с песней Мамонтенка, экскурсии, на которые мама тоже таскает её с собой — присмотреть, помочь.
Она послушно выходит в гулкий коридор, там электронные часы, их зелёные глазки-циферки моргают: «Час до отбоя, терпи». Идёт в спальню к девчонкам. Кто-то тенью ныряет в дверь: «Шухер!»
Шашки, говорите? Меж двух кроватей натянуто коричневое покрывало, их там под ним несколько. Пыхтят. В углу у раскрытого окна — Клешня, на корточках, носом в пакете. Рядом с ним — Лёшка Спирин, лысый, с заячьей губой. Идет к Милке, кидает на ходу:
— Какой же это шухер? Это дочка воспиталкина. Чё зенки вылупила? Звал тебя кто?
Милка хочет уйти. Она просто перепутала соседние двери и теперь чувствует, как от опасности густеет воздух. Но сбоку к ней подходит ещё кто-то, закрывая проход.
— Ну, чё пялишься? — Спирин впивается в неё взглядом. — Завидно? А давай-ка с нами. Иль слабо? Клешня, ну-ка, подсоби, покажем ей наши мультики.
Рвануть бы сразу, но она не успевает. Хочет отбиться, надо отбиться! Но они сильнее, их уже не двое, больше. Держат за руки, за ноги, пытаются нацепить на голову пакет с «Моментом». Она уже готова орать, но от запаха спазмом душит горло. Впивается в кого-то зубами. Падает вниз, головой впечатываясь в пол. Её поднимают, кто-то шарит по ногам, кто-то щупает тело под свитером, чья-то железная рука стягивает, не расстёгивая, джинсы. Зачем? За что? Больно-то как…
Когда она открывает глаза, над ней два бледных лица — мамино и дежурной медсестры.
— Мила, Милка, как неудачно ты упала, голову разбила, — мамин предостерегающий шёпот страшнее боли.
— Упала я, упала… — шепчет она, соглашаясь, безоговорочно принимая мамину версию, и закрывает глаза.