«Юность… И юности такой у тебя не было. Только год ты жил в общежитии, всего год. Учёба с утра, а потом съёмки, на которые порой приходилось ехать за МКАД, потом — проявлять, печатать. Всё делал сам, пока не нашёл свою, проверенную лабораторию. Насколько проще сейчас… А как на лекциях писал Маринке письма, помнишь? Длинные. А потом вырвался, приехал к ней. Она сейчас без тебя, с матерью… Выкарабкайся, милая! Только не сдавайся».
Прикусывая губу, он откладывает в сторону несколько снимков — вот братья-погодки, что сгинули в Афгане. Вот девчонки в сквере на деревянной скамье.
«А фотограф-то — явно парень. Озорной ракурс чуть снизу, с уровня клумбы. И короткие юбки не прикрывают, а выставляют напоказ красивые ноги, безумно длинные и стройные у каждой. Ай, молодец… Не просто так это фото напечатано крупно. Вот она, Римма, анфас, половина лица спрятана за крутыми кудрями и половина улыбки — в тени. Не презрительной улыбки, нет, счастливой, беззаботной…
Вот экзамен. И она, растерянно взглянувшая в объектив. Субботники, походы, какие-то собрания. Везде в центре кадра — она. Кокетливая, задумчивая… Разная.
Почему ты всегда воевал с ней? Почему всегда чувствовал даже не радость, а чувство победы, превосходства, когда получалось по-твоему? И ты считал, что это единственно верно и правильно для вашей семьи, в которую ты не хотел её впускать.
А вот вручение дипломов, и фото явно сухое, официальное, не любительское, и автор другой, сразу видно. Но здесь уже иное лицо. Будто постаревшее вмиг».
Он захлопывает бархатную обложку. Лихорадочно думает: «Остановись, Вадим. Какой это год? Смотри даты. Она. Фотограф. Неужели вы за это так ненавидите меня, Римма Васильевна? За то, что я напоминаю вам о нём — том молодом парне, который везде таскал с собой камеру? Который ловил солнечные блики в ваших глазах? А потом… Что потом? Почему вы расстались? Из-за ребёнка? Из-за той, что подарила мне счастье, а вам — потом, через многого лет — любимого внука? Похоже, что так».
Он машинально складывает альбомы и папки обратно в стол. Что-то мешает, он наклоняется и вынимает отдельно лежащий конверт — большой, белый, новый. Вадим открывает его и видит внутри фотографии Олеси. Плохого качества, явно скачанные откуда-то из соцсетей, увеличенные, распечатанные на простом струйном принтере. Он недоуменно переворачивает одну. «Всё ему. Всё всегда ему», — наискосок, размашисто почерком Антона. От пронзившей мозг догадки, как от неумело вставленной иглы эпидурального наркоза, Вадима парализует.
Он опускает голову на руки, не замечая пролитого на газеты чая. Вибрация телефона заставляет его вздрогнуть. Голос тёщи в трубке звучит устало и тревожно:
— Вадим. Сынок. Приезжай.
«Сынок?»
У него ухает сердце, скатываясь вниз, вниз, словно с горной кручи — в ущелье. Вскакивает, спотыкаясь, бежит к двери, кричит в трубку:
— Что с ней? Что с Мариной?
— Не волнуйся. Гистология пришла. Всё хорошо.
И он, взрослый мужик, известный в своём окружении человек, сползает спиной по стене и плачет, сидя на корточках в старой хрущёвке, потому что не может заставить разум свой мыслить иначе, не так, как привык все эти годы.
Потом Вадим поднимается, несёт в ванную белый конверт с фотографиями и бежит на кухню, чтобы найти спички, не находит, щёлкает кнопкой электроподжига, зажигая плиту, а от неё уже — бумагу и сжигает конверт со всем содержимым, и моет ванну, и проветривает квартиру, двигаясь как робот, как неживое существо, как зомби.
Лист девятый, последний. Илья
I
День у меня с утра не задался. Ненавижу эту стрельбу, каждый раз уламываю себя: «Всё, хватит ныть. Целься, идиот, целься! Дрожат ручонки-то? А высыпаться надо. Давай-ка с двух. Ну, погнали!»
И выстрелы один за другим отражаются громом от бетонных стен.
Капитан опять морщится:
— Слабовато, Илья, сегодня. Еле-еле на норматив.
— Да иди ты…
— Илюх, давай с нами в «Гагарин», а? Кальянчик? — это уже на улице, коллеги мои, друзьями не назовёшь.
Отвечаю:
— Не, мужики. Мне в сантехнику ещё надо, смеситель накрылся. Хозяйка и так весь мозг выгрызла: кран капает, лампа моргает…
— Всё, всё, не бухти! Смеситель у него, ага. Опять в отдел попрёшься? Надо тебе?
— Надо. У меня очняк завтра.
— Кто?
— Голубев-Маркушева.