Глядеть в прицел,
где зубы скалящий,
Тот, что никак не замолчит.
Нет, не смогу… Ага — придумала!
Хочу в болото, в камыши.
Мне б цаплей стать,
что раз — и клюнула,
И пару жаб распотрошить.
Пожалуй, прав ты. Я — Кикимора.
Пусть. Да, согласна. Где черкнуть?
И я останусь — просто именем
В бумажно-пройденном плену.
Что говоришь? Вода — поганая?
Да ты с трясиной незнаком.
Там травы с запахами пряными
И мхи — пружинящим ковром.
Собрав в карманы слёзы клюквины,
Там бродит леший в сюртуке,
Дрожащих грибников баюкает
Да жижу пьёт на островке.
Мотая день бечёвкой длинною
Из ядовитого хвоща,
Крадусь по кочкам. Да, Кикимора.
Которой не дано — прощать.
А к вечеру — осоку в волосы,
Из ряски скользкий кардиган,
И с пьяным лешим на два голоса
Горланить про ночной туман…
«Пусть треплется, пусть, — едкая злоба переполняла Олесю. — Как докажешь, что ты ни с кем, кроме него, не спала? Никак. А когда он пришёл тогда на кухню общажную с очередными хмельными претензиями, кто вступился? Тёмка. Только глянул на тебя и понял, сразу понял — ничего у тебя нет к Максу, ничего!»
Она временами будто и не помнила, что отшвырнул Макса вовсе не Артём, а Никита, настолько была уверена, что из них двоих Чиж — ведомый. Плюс жила в ней стойкая убеждённость, что Никита — не такой, каким кажется. Что-то грызёт его. Что-то сложное, неясное, слишком сложное. «Они похожи, конечно. Оба смазливые, оба не ходят, а танцуют. Но Тёмка проще. Проще и ближе… Да только тоже — не для тебя. У него сейчас с роднёй проблемы, мать к операции готовят. И все эти то ли подружки, то ли свита… Но девушка у него точно есть!»