…А мама — приедет! Чтобы встречать с ними Новый год. Одна, на целых два дня. Привезёт и тортик, и колбасу, и пупса. И долго-долго они будут вместе его одевать, кормить, качать… Но Олеська так и не сможет сказать, что ей тоже хочется на ручки…
II
Из ванной тянуло табаком. Олеська стояла перед матерью в пижаме с синими зайцами, переминаясь босыми ступнями по линолеуму. Насупившись, глядела в сторону, туда, где на обоях отчётливо был виден след от недавно прибитого комара. Она не хотела смотреть, как мама держит на коленях серый костюм, как баюкает его, словно большого, нескладного ребёнка.
— Доча, доченька, что же ты натворила… Мы так долго его искали… Чтобы и цвет, и размер… — мама кусала губы, не ругала, но и не плакала. — Николай Савельич так тебя любит! Согласился, чтоб вы приехали, платье тебе купил, пижамку вот… А ты что учудила? Скажи мне одно — зачем?
Разве Олеська знает — зачем?
Ножницы она присмотрела ещё вчера. В незнакомой, большой, но совсем голой кухне. Она бывала в гостях у девочек, которые жили не в доме, как они, а в квартирах, но это жильё, озвученное будущим отчимом как «маленькая квартирка», поразило её до глубины души. Отдельная ванная, в туалете — унитаз с мягким сиденьем, две комнаты и кухня — огромная и пустая!
«У бабули-то — столько всего! — крутила Олеська головой. — Лаврушка веником, баночки с тряпицами, в корзинах — мешки с мукой и сахаром. Луковые косы, длинные, шуршащие… Занавески на окнах… разные: зимой с кружевными оборками, осенью — с россыпью красных яблок, а летом — в горошек, то мелкий, то крупный… А здесь — разве кухня? Места много, а бестолковое всё. Дверки, дверки…»
Ей стало любопытно, что они скрывают, эти коричневые дверки с одинаковыми ручками. Она потянула один ящик на себя — ну интересно же! Бабуля тут же шикнула на неё, как на кутёнка, схватила в охапку, усадила за стол. А на нём — стеклянная крышка. Опять чудеса! «Это кто ж придумал? Чай пьёшь, а ноги видно. А чашку как ставить? Вдруг разобьёшь? Стекло-то?..»
От волнений она уснула рано и проснулась тоже рано — только начало светать. Отодвинулась от похрапывающей бабушки, сползла с дивана на пол, привычно босыми ногами подошла к окну.
«Странно как… от солнца только лучики. Розовые дома, розовые окна. Почти такого же цвета, как мамино платье.
Солнце встало. Рядит крыши
В разноцветные платки.
Спят зайчата, кошки, мыши…
Город спит, деревня спит.
Теперь мама уж точно переедет. Будет открывать-закрывать эти коричневые ящики. А ты останешься с бабулей, потому что там, в Перевозе, школа и потому что сюда люди важные приходят, а ты только мешать будешь».
Олеське захотелось плакать, её неумытые глаза заволокло уже было слезами, но она сдержалась: «А бабуля говорит: нельзя, нельзя реветь! Надо разозлиться!»
Она прикусила губу, оглянулась на бабушку и направилась к двери. Неумело нажав на предательски щёлкнувшую ручку, выскользнула из спальни, шмыгнула в кухню. Тихонько достала ножницы из выдвижного ящика. Мышью прокралась в прихожую, где на деревянных плечиках висел серый переливчатый костюм. Свадьбошный, Николая Савельича. «Не называй меня дядей Колей, это неуважительно», — передразнила она, примериваясь, перехватывая ножницы поудобнее. «Так. Сначала — брюки, это быстро. А у пиджака рукава уж больно красивые, со строчками, пуговки в рядок выстроились. Жалко их…»
Бросив рукав, Олеська взобралась на мягкий пуфик и искромсала воротник.
Потом она лежала с открытыми глазами и слышала, как Николай Савельич, шаркая, надевал тапочки, как вышел в прихожую и сдавленно выругался…
Стоя перед матерью, уставившись в комариное пятно на обоях, она всё-таки разревелась. И ткнулась в эти серые брюки с уродливыми, будто выгрызенными дырками, жалея комара и ненавидя их всех: и маму, и Николая Савельича, и заодно с ними со всеми — бабушку. «Зачем, мама? Зачем ты говоришь — любит… Никому я не нужна, никто меня не любит… Разве когда любят — отнимают? Разве бросают?»
— Не плачь, глупышка моя, — мама гладила её по голове. — Некогда слезы лить. Скоро парикмахерша придет, до неё надо успеть что-то решить. Пойду-ка гляну его чёрный костюм, а ты жди. Ох. Хорошо, что рубашка цела.
Резко поставив дочь на ноги, ниже на полтона она сказала:
— Жди, поняла? Как он из ванной выйдет — извинишься.
Олеська задохнулась от несправедливости, вцепилась в мамину руку. «Не уходи, мама. Совсем никуда не уходи! Ну её, эту свадьбу, город этот дурацкий! Работай как раньше, приезжай поздно. Я ждать буду. Я тебя ждать хочу, не его!»
Свадьба Олесиной мамы и Николая Савельевича состоится без каких-либо эксцессов, торжественно, достойно.
На следующий день бабушка увезёт Олесю обратно в Осинки — маленькую деревню Перевозского района, туда, где занавески в горошек, где из крапивы варят щи, где солнце видно везде, а не только в чужих окнах.
Общего ребёнка у мамы с отчимом так и не получится. Несколько лет обследований, попыток, разочарований — и пыл их угаснет, но вопрос о том, чтобы перевезти дочь к ним, не поднимется никогда, ни единого разу. Вдвоём они будут навещать Олесю редко, лишь по очень весомым поводам…
III
Когда Олеся уже училась в девятом, мама с отчимом неожиданно нагрянули на майские праздники, выгрузив из багажника целые ящики фруктов, конфеты, новую блестящую посуду для бабушки и планшет для Олеси. «Очередное назначение отмечать», — ворчала бабушка, не особо любившая суету.
На следующий день Олеся возвращалась с огорода с букетом первой тепличной редиски. Поднявшись на крыльцо, замерла в сенях. Там, за приоткрытой дверью, мамин голос читал вслух: