А дальше будет целый день. День? Нет — мгновение. Платформа. Его сияющие глаза. Кремль. Набережная. Могучее полотно реки. Её ревность — к своему городу. Купеческому, сверкающему куполами, родному… но отнимающему так много его внимания.
А дальше — старая большая гостиница рядом с рынком. Номер с квадратным окошком и видом на плавучие пристани. Длинный любопытный нос острова, что выглядывает из-под моста. И Марине кажется, что весь город с противоположного, высокого берега видит, как они не могут расцепить объятий, и весь город слышит, как Вадим шепчет: «Видишь — приехал. Не бойся меня. Поверь мне, я прошу…»
А дальше — её узкая ладошка, что неловко гладит и гладит жёсткие кудри на его висках, на груди… И несколько часов липкого, сладкого, как мандариновый сок, счастья, нотка кислинки в котором от того, что слишком быстро бежит время…
Обнимая её худенькое плечо, лёжа на плоской гостиничной подушке, Вадим говорит:
— В общежитие я не повезу вас, это нереально. Я квартиру присмотрел, Марина. Хорошие люди сдают. Она маленькая, комнаты — как для гномов. Но там хорошо, тепло. И кухня… Как же это здорово — своя кухня, скажи? И метро очень близко, и школа! — он чувствует её дрожь, заглядывает в лицо. — Почему опять слёзы?
Она приподнимается на локте, смотрит на него сквозь туман. Туман в глазах, туман в голове… «Да как же тебе объяснить почему? От одного только слова “вас”. Потому что ты понял, мальчик. Ни слова не говоря — понял…» Но она не может это произнести и просто касается губами — его ладоней, впадинки на сгибе локтя, ямки на шее, где сходятся ключицы…
Через три дня Марина, кидая вещи в пасть чемодана, готова кричать, но вместо этого кричит её мама, а Марина снова и снова строит невидимую стену, стараясь действиями отогнать сомнения и страх. «Мысли, мысли… Почему нельзя стереть их, словно мел с доски? Взять мягкую фланельку и стереть. Почему нельзя просто погрузиться в счастье? Не думая…»
— А о сыне ты подумала? Что сыну-то будешь говорить? А людям — как людям станешь в глаза смотреть?! Гадина ты неблагодарная, беспринципная! — мама переходит на оскорбления, это плохой знак, очень плохой.
«Хорошо, мама. Пусть так. Я ведь давно такая — беспринципная. С того самого дня, когда забыла о своих принципах и желаниях. Физика? Пусть так. Пора замуж? Да, наверное. Развод? Что ж, тебе виднее, у тебя опыт. Как ты сказала тогда? “Такой зять нам не нужен”. А он… Он через неделю после суда взял и умер — сердце. А ты сказала, будто вороной прокаркала: “Господь покарал”. За что? За то, что фабрика, где он был начальником цеха, развалилась? Пусть так. Хорошо. Я всё делала, чтобы тебе было хорошо: институт, аспирантура, воспитание Антона. Но я не могу больше!»
Марина опять не в состоянии произнести это вслух. Ни единого из этих слов — не может. Получается только кратко:
— Мама. Я всё сказала. Мы уезжаем.
В ответ, сопровождаемый хлопаньем двери шкафа, несётся вопль:
— Ты же ненормальная! Не-е-ет! Ты потаскуха! Спуталась с кем? С малолеткой! С черножопым малолеткой!
Марина вздрагивает, как от удара хлыстом.
— Ему девятнадцать. И он наполовину русский.
Нет, не слышит мама.
— Да я со стыда сгорю! Марина Игоревна, без четверти кандидат наук! Тьфу, бесстыжая!
Она молча складывает вещи. Только руки — руки дрожат всё сильнее. Жалко, что Антона предупредить уже не получится.
Звонок в дверь. Это сын.
Она выходит в прихожую. Мама кричит с кухни, демонстративно звеня пузырьком корвалола:
— Тоша, Тошенька! Мать твоя чокнулась совсем! Замуж она хочет! По миру пустить нас хочет! Нашла себе хахаля, когда только успела!
Антон разувается, хмурит брови.
— Сын. Мы уезжаем. Вещи твои я упаковала. Собери то, что считаешь нужным.
— Куда уезжаем? — как ни странно, он спокоен, смотрит на неё, будто и не слышит бабушку.
— В Москву.
— Ничё себе. А школа? А Герка с Виталькой?
Марина выдыхает, улыбается:
— За лето решим со школой. Знаешь, какие там школы? Ого-го! А друзей твоих в гости будем ждать…
Год пролетит для них троих — Вадима, Марины, Антона — как чайка над побережьем, стремительно и тяжело. И настанет осень, застелет московские переулки узорными, словно вручную связанными коврами.
Возле старинного здания с красными кирпичными стенами, с высокими окнами — единственная скамья, но она занята, там выпивает, веселится компания. Вокруг — на решётках первого этажа, на ветках ясеней — цветные порхающие в воздухе ленты и шарики, шарики… Под самыми окнами, на дорожке, стоят двое, парень и мальчик, оба — одинаково хмуря брови, оба — подняв головы в ожидании. Мальчик бормочет: