— Ну блин, Вадим. Ну что за имя такое — Артём? Антон, Артём… Почему вы меня не спросили? Он мне не чужой, брат всё-таки!
Вадим окончит институт экстерном, получит диплом по специальности «Оператор кино и телевидения». Его пригласят на режиссёрские курсы, он откажется, потому что частная практика — портфолио с нуля — захватит его полностью, и доход в этой сфере, стремительно набирающей обороты, уже лет через шесть позволит им с Мариной и мальчиками переехать со съёмной квартиры в свою собственную, пусть и в Химках, но просторную, трёхкомнатную. Пока к Вадиму будут записываться на полгода вперёд — модели, актёры, элитные проститутки — Марина устроится на работу в школу, будет заниматься детьми и очень редко выезжать с мужем на модные выставки. Их не особо очевидная разница в возрасте ни разу не спровоцирует никаких неудобств, но Марина так никогда и не избавится от стеснения по этому поводу, и сыновьям всегда будет внушать, что девушка в идеале должна быть младше.
В этом вопросе у Олеси, однокурсницы Артёма, младшего сына Марины, такое же мнение. Мужчина должен быть старше, мудрее, опытнее…
Лист четвёртый. Олеся. Крапива жгучая (лат. Urtica urens)
I
— Леся, доча, что ж ты опять рыдаешь? Не слышу я тебя. Ещё раз давай. Данилка — это я поняла. Дальше?
— Ледя-я-янку отня-а-ал!
— Вот паразит! И ты думаешь, если вот так вот ныть, он отдаст? Слёзы твои — слабость, Леся. Не показывай слабость, злее надо быть. Он домой её утащил?
— Не-е-ет! Пошли со мной, бабуль, пошли!
— Ещё не хватало. Вытирай давай сопли свои, шагай обратно да стукни его хорошенько, прям по шапке кулаком двинь, и своё — забери. Да обидное скажи.
— Что обидное, бабуль? — Олеськины слёзы моментально высохли.
— Вот напасть! Что уши у него кривые.
— Как это?
Обратно к горке Олеська шла медленно, набираясь храбрости, накручивая себя. Бормотала под нос:
— Данька — вон какой здоровый парнище, во втором классе уже. А я? Мне семь только завтра. Что за ерунда — день рожденья под Новый год? У всех подарки два раза, а у меня: «Леся, сегодня вот, открыточка, а подарок под ёлкой будет». А Соньку на день рожденья в город возили, в Макдональдс, они там бургеры ели. И картошку фри. Вот приедет завтра мама, привезёт тортик. И конфеты. И тунику, как у Соньки. С пайетками! И завидно вам всем будет!
Снега много, снег кружится…
Он на голову ложится.
А мальчишка на ледянке
С горки вниз как ветер мчится.
У него коньки и санки.
Ну зачем ему ледянка?
Чтобы все опять сказали,
Что Олеська — хулиганка».
Стихи приходили к ней часто, почти каждый день, но она их не любила, даже пугалась немножко. И сейчас Олеська захлопнула рот и больше не шептала, просто размышляла про себя: «Опять. Мешают только. Как бабуля сказала? Разозлиться надо. Как? О плохом подумать. О чём? О дяде Коле? Он не виноват, что так далеко живёт и квартирка маленькая. А мама его любит. Наверно. А какие у него уши? Может, тоже кривые? Не помню. Он только два раза приезжал. И папу не помню. Наверно, он добрый был. Он бы отобрал ледянку.
А она не может злится,
Только смотрит и боится.
Приезжай скорее, мама!
Будем мы в снегу возиться…»
Мама у Олеськи раньше весёлая была. Они и визжали, и щекотались, вместе поливали огород из зелёного шланга, и с горки катались вместе… «А сейчас мама грустная. Это потому, что у них ребёночка нет. А я как же? Разве я — не ребёнок? Бабуля говорит, что я взрослая уже, а им надо младенца, чтобы нянчиться». Ей стало совсем грустно.
Когда она подошла к горке, там уже никого не было. Ни Данилки, ни ледянки.