— Тоша, я кому говорю? Я тут что, просто так воздух сотрясаю?
Мальчишка лет семи нехотя отлипает от поручня, провожая взглядом убегающие от поезда домики.
— Бабуль, тут и сквозняка-то нет. Закрыто всё.
— Марина! И что ты сидишь? Развлеки ребёнка! Видишь, ему нечем заняться? В шахматы поиграйте, они в синей сумке, — прямая, ровная как рельса женщина достаёт пудреницу, звонко щёлкает крышечкой.
Её дочь, бледная, с тонкими рыжеватыми волосами, вздохнув, убирает книгу.
— Антон, иди сюда.
— Ну ма-ам, не хочу я эти шахматы. Давай просто в города? Только, чур, чтоб страны тоже можно было!
— А давай, — она оживляется, двигается, пропуская его к окну. — Ростов!
— Владимир!
— О боже, Марина! Сначала в города, а дальше что? В карты на деньги?..
***
«Знаешь, что я вспоминаю? Тот ураган. Когда ты металась по улице, а в воздухе летали лепестки, песок и какие-то цветные бумажки… Ты помнишь?»
Разве забудешь? В то утро Марина вешала бельё на балконе и мельком глянула в сторону моря… А там, над кружевами барашков, над серыми волнами танцевали смерчи. Три или четыре живые воронки сходились, закручивались, словно оборки цыганских юбок. Они плыли к берегу, и от их танца нарастал ветер. А солнце… Что солнце? Оно светило. И её на миг сковало ужасом от этого контраста: яркого света и дышащей тьмы. Но где-то там, на улице — там был её сын.
Она ящеркой скользнула по лестнице, выскочила за калитку: «Антон! Антон, где ты?» Помчалась вниз по улице, к качелям. Нет никого. А ветер уже потрошил кусты гибискуса и гудел, гудел… Вернулась во двор, снова — на улицу. И тут — голос хозяйского мальчика, Вадима, месяц назад закончившего школу:
— Не надо волноваться. Дети к фонтану пошли.
Марина улыбается сквозь слёзы: «Дети. Да ты сам был почти ребенком с опухшими, невыспавшимися глазами».
Потом, гораздо позже, она узнает, почему глаза у него были красными: ночами готовился к поступлению, чуть не бросил всё, когда узнал, что помимо комплекта работ и сочинения необходимы знания живописи, архитектуры и кино.
Дети и вправду были у фонтана, сидели на ветках старой магнолии и раскачивались на ветру. Кричали, хохотали. Девочка сама спрыгнула, а Антона она стащила за майку, замахнулась.
«И ты заплакала и ударила меня, стоящего рядом, кулаком в плечо. Меня-то за что? Больно было! Марина, Маринка… Мне и сейчас больно. Потому что ты — там, а я — тут. И не могу пока приехать, никак. Потому что выходные заняты. И будни заняты. Когда-нибудь я расскажу. Интересных личностей я снимаю. За очень интересную плату».
Она перечитывает эти строчки, любуясь круглыми, почти чертёжными буквами, забывая привычно заправлять за ухо прядку. Читает, не вытирая с треснутого оргстекла, лежащего на полированном столе, выпуклые солёные капли.
Когда они перешли на ты? Сколько писем назад? Пять? Восемь? Сколько их было всего? Много. Год почти прошёл. Тогда, провожая их, помогая с сумками, в предвокзальной суете он сказал: «Простите, я фотографии не успел напечатать». А мама прищурилась, поджала яркие губы: «Кругом обман. Сплошное надувательство». Какой обман, если с них ни копейки не взяли за жилье?
В августе пришёл по почте большой конверт. Много снимков. Хорошие, яркие. Но один — странный: её голое худое плечо с тонкой бретелькой сарафана. И мама снова раскричалась: «Может, он извращенец? Зачем ты дала ему адрес?» А она не давала. Сам узнал. Разве это сложно, если его дед раньше жил этажом выше? Да, дед Вадима был их соседом. Давно и долго. Мама всегда презрительно отворачивалась при встрече, даже здоровалась с ним не каждый раз. Но когда он переехал в Сочи, к осиротевшим после грузино-абхазского конфликта внукам, это вдруг стало «поразительно удобно — свой человек на юге».
Марина решилась вежливо ответить Вадиму. Но обратным адресом на письме с парой фраз и парой купюр указала не домашний адрес, а рабочий: «Кафедра методики преподавания физики. Симовой М. И.»
Деньги вернулись вместе с короткой озорной запиской. И теперь все-все конверты с исписанными тетрадными листочками хранятся здесь, на кафедре, в верхнем ящике стола, в том, что закрывается на ключ. Получает она их вечером, когда шум и свет вместе со студентами уходят на центральную площадь. И она снова спускается вниз, к турникету, и ещё на лестнице по улыбке вахтерши видит: «Пришло, пришло, беги скорее!» Эта грузная, как медведь, женщина, гроза прогульщиков и сектантов — её сообщница, как кормилица у Джульетты. Но как же пришлось краснеть скулами, когда в самый первый раз она просила не отдавать эти письма в секретарскую, а оставлять до вечера ей, Марине.
Она поднимается обратно на кафедру, большими ножницами отрезает тонюсенькую полоску от конверта и каждый раз спрашивает себя: «Неужели ты его любишь? Или эта влюблённость — только в его слова? В мысли, думки? В совсем не детские рассуждения, которые он почему-то тебе доверяет?»
О чём они, его рассуждения? Да обо всём: о занятиях в институте теле- и радиовещания, о Москве, об общежитских нравах. О детстве, в котором была война. А ещё о самом горьком и таком понятном: как трудно им было жить, когда не стало отца… Марина читает и снова думает, думает: «Возможно ли это: полюбить человека за его мысли? Если они созвучны твоим…»
Что она пишет в ответ? Никогда не задумывается что. Всё подряд. Иногда получается весело и даже хулиганисто, реже — грустно. Чаще всего в её письмах живут чудаковатые профессора и нерадивые студенты. Про сына пишет немного, сдержанно. Боится.
Марина переворачивает двойной листок. На последней странице — всего четыре строчки: «Письмо дойдёт, как обычно, дней через десять. Сессия как раз закончится. И угадай, что у меня в руках? (тут неуверенно подмигивает нарисованная кривая рожица). Билет! Двадцатого буду у вас. В 7:15. Второй вагон. Встречай».
Её будто окатывает парным молоком. Густым, почти горячим, и от этого как-то разом, словно на солнце, высыхают слёзы. «Двадцатого? Как? Это завтра? Да?.. Да-да-да»!
Она вскакивает, натыкаясь в полутёмном кабинете на старые стулья, задевая руками стеллажи с рядами методичек, опрокидывает стопку курсовых. Кружится, танцует, прижимая к лицу тетрадный листик, прилетевший из столицы, но неуловимо и непонятно пахнущий морем.