V
Снова аудитория, но небольшая, для практических занятий, высоко — на четвёртом этаже. Полгруппы ещё нет, видимо, плутают где-то… Милке звонят из деканата, просят занести какие-то документы. Она методично вытряхивает свои вещи из рюкзака, непонимающе смотрит на неаккуратную гору тетрадей.
Никита сидит на краешке стола возле двери, смотрит в пустую стену, в наушниках — старая-престарая песня: «Иду в поход — два ангела вперёд…» В голове его — полный бардак, в котором он никак не может разобраться:
«Сколько упрямства в ней, а? И не подойдёт, и не кивнёт. Откуда же она взялась? Неуклюжая, смешная. Смелая? Нет, точно нет. Но из них из всех только она захотела помочь. И помогла. А ты поступил как последний мудак, зацеловал девчонку, позволил уйти, а теперь делаешь вид, что ничего не произошло».
Милка проходит мимо него, не поднимая головы, держа в руках файлик с какой-то таблицей. Он смотрит ей вслед.
«Увидеть бы, как улыбается… Да зачем тебе это надо, идиот? Она же ничего не понимает в жизни. Как ребёнок. О чём с ней говорить? Опять о детстве и о собаках?»
Он спрыгивает со стола и быстро сбегает вниз по лестнице, хочет успеть затянуться пару раз до звонка. На улице морозно, а под ногами — слякоть, противно. Он чиркает спичкой. С никотином и думать, и вести с собой диалог легче, тем более на эту тему уже не впервые.
«Давай рассуждать. Что ждёт её дальше? Аспирантура, кандидатская. Потом — докторская. И вечно она будет одна. Заведёт кошек. Нет, банально. Во, точно — шпорцевых лягушек».
Он усмехается собственной шутке.
«Так кто, если не ты? Кто сможет ей жизнь показать? Кто, если не ты? Ромка? Исключено, он сам такой же — пришлёпнутый. Или она какого-нибудь алкаша лет через десять приютит — от безысходности? Значит, ты. Весёленькая перспектива — стать героем? Не очень. Справишься ли?»
Наполовину выкуренная сигарета падает рядом с урной. Никита возвращается в корпус, не спеша поднимается наверх, его обгоняют стайки студенток, что-то кричат, кто-то задевает его плечом, кого-то приветствует он сам.
«Сколько девчонок, оглянись! И все — пустые куклы. А вот тут не ври, сам себе не ври! Есть неглупые. И красивые есть. Только ты, Чиж, им не нужен. Как сказала тебе та, красивая и умная? Что, неохота вспоминать? «У тебя — ни кола, ни двора. Ты лузер. На права выучиться и то не можешь».
Словно подслушав его мысли, тёзка в плейлисте уступает место молодому казаху: «…Но посмотри, кто я! Я тот нищеброд, засыпавший в автобусе стоя…»
«Нищеброд… А этой девочке не нужны будут от тебя ни деньги, ни покатушки… Почему ты пошёл за ней, тогда, у Ромки? Ей тоже было хреново. А ещё ты боялся, что пошлют за выпивкой, а денег нет. Так ведь всё равно послали. Ну и пошёл бы вместе с ней! Или стрёмно так — у всех на виду? Идиот. А она ушла. Что ж не остановил? Страшно стало — а вдруг она и правда из тех, что не врут? Она ведь никогда не целовалась. Хотела вроде сказать об этом, но нет, промолчала. Могут ли ангелы врать? Как та, умная и красивая?»
Он подходит к аудитории справа, со стороны боковой лестницы. Милка идёт со стороны центральной. Он смотрит прямо на неё, не отрываясь.
«Ангел… в нелепых джинсах. Нет, не врёт она, Чиж. Боится. И тебя, и себя. Так же, как и ты. Такие дела, брат…»
— Ну чего, решился? — негромко спрашивает сам себя вслух.
Сам же и отвечает:
— Пожалуй, да.
И тут же резко перехватывает её в дверях:
— Стой уже. Хватит бегать, сколько можно.
Глаза в глаза… Но ему приходится наклониться, чтобы расслышать:
— Скажи… Что это было? Тогда?
— То, что будет ещё много раз.
Высокие распашные двери. Звонок. Они стоят на проходе, их толкают. Её холодная ладошка в его руке.
Сегодня кто-то будет зевать на практике по биохимии. А они будут сидеть, разделённые рядами потёртых парт, и улыбаться — каждый своим, но, в сущности, абсолютно одинаковым мыслям.
Нет, Чиж так и не сможет предложить Милке встречаться. Только короткие фразы, только скупые сердечки в сети в ответ на её робкие приветы. Ему словно понравится держать дистанцию.
А она… Превратится в подобие куклы, собственной восковой копии. Пока не пошевелится — и не понять, в чём проблема. На посту старосты сама попросит её заменить, скажет: «Устала, извините». Для себя решит, что это всё ей приснилось, показалось, привиделось.
Каждый её день превратится в одну сплошное усилие, в попытку — поймать, удержать его взгляд, а долгие вечера — в череду воспоминаний, мучительных, безудержных: его тонкие губы, его руки, крутящие проводок наушников, его голос, от которого сердце заполняет всю грудь, а потом бьётся уже под подбородком, в животе, на кончиках пальцев. По утрам она будет просыпаться со странной ломотой в мышцах — как будто что-то неведомое, всепоглощающее перекраивало её по ночам, терзало, лепило другое тело, другого человека. Почти физическая изматывающая боль будет уходить лишь при встрече с ним, Никитой, оборачиваясь горячим покалыванием. Но быть смелее, чтобы пробиться сквозь его холодное спокойствие, Милка не рискнёт. Она окончательно запутается в себе, в своих желаниях, и первоначальное, пусть и слабое стремление проанализировать, понять — почему так? — затуманится, а потом и вовсе покроется пружинящей плёнкой. Он рядом, его можно видеть, можно слушать мягкие шаги и низкий голос — а значит, нужно наслаждаться тем, что есть.
Этой почти бесснежной зимой Артём и Олеся, соседи по общежитию, раньше сторонившиеся друг друга, как-то гармонично и ненавязчиво сблизятся. На дне рождения Ромки Артём, случайно увидев, что это Лазарев снова названивает ей, проводит Олесю, они пройдут мимо «Тойоты» Макса, презрительно припаркованной у ворот общежития. Лазарев не выйдет из машины, а они с этого дня станут больше времени проводить вместе. Но их общение превратится в некий фарс, полный взаимных колкостей, подогреваемый официальной версией о том, что у Артёма в Москве есть девушка. Им, ему с Олесей, поспешить бы немного, форсировать события, но… не успеют.