Он набил омаров в три раза больше обычного, как и советовал стрелок, и при этом он так увлекся, что едва успел увернуться от клешни четвертого, который подкрался к нему незаметно справа. Увидев, как чудище щелкнуло своей клешнею в том месте, где только что стояла его нога, Эдди еще подумал о недостающих пальцах стрелка.
Он приготовил ужин на костре, сложенном из сушняка, — на близлежащих холмах, покрытых густою растительностью, найти достаточно дров было делом приятным и легким, — еще до того, как последние отблески уходящего дня погасли на западном горизонте.
— Смотри, Эдди! — вскрикнула она, показывая наверх.
Он поднял голову и увидел одинокую звезду, что сияла на ночном небе.
— Правда, красиво?
— Да. — Внезапно, безо всякой причины, у него на глаза навернулись слезы. Где он был всю свою проклятую жизнь? Где он был, что он делал, с кем проводил свое время, и почему вдруг все это стало ему противно, как будто всю жизнь он провел в большой яме с дерьмом?
Ее лицо, поднятое к небесам, было красиво до невозможности, до жути: неопровержимая красота в мягком мерцании ночного костра, красота, о которой не ведает та, кто отмечена ею, а лишь смотрит на небо, на единственную звезду широко распахнутыми в изумлении глазами и тихо смеется.
— Вижу первую звезду, по секрету ей шепну, — произнесла она и умолкла, взглянув на Эдди. — Ты знаешь, Эдди, откуда это?
— Да, — сказал Эдди, не подняв головы. Голос его прозвучал вполне сносно, но если бы он поднял голову, она бы увидела, что он плачет.
— Тогда давай вместе. Но тебе нужно смотреть на нее.
— О'кей.
Он вытер слезы ладонью и запрокинул голову. Теперь они вместе смотрели на единственную в ночном небе звезду.
— Вижу первую звезду…
Она поглядела на Эдди, и продолжили они вместе:
— По секрету ей шепну…
Она протянул руку, и он взял ее. Их руки сплелись: красивая, цвета светлого шоколада, и красивая, белая, точно грудка голубки.
— У меня, звезда ночная… — проговорили они торжественно в один голос, взявшись за руки, как двое детей, которым еще предстояло стать мужчиной и женщиной, когда совсем стемнеет, и она спросит, спит он или нет, и он ответит, что нет, и она попросит, чтобы он обнял ее, потому что ей холодно, — … есть желание одно.
Он посмотрели друг на друга, и он увидел, как по щекам ее текут слезы. И он тоже заплакал, уже не стыдясь своих слез. Стыд прошел, сменившись невыразимым облегчением.
Они улыбнулись друг другу.
— Я тебе его доверю, пусть исполнится оно, — сказал Эдди и про себя подумал: «Чтобы всегда ты была со мной».
— Я тебе его доверю, пусть исполнится оно, — отозвалась она и загадала: «Если мне суждено умереть здесь, пусть моя смерть будет легкой и пусть этот замечательный человек будет рядом со мной».
— Прости, что я плачу, — сказала она, вытирая глаза. — Я вообще редко плачу, но сегодня…
— Сегодня был очень тяжелый день, — закончил за нее Эдди.
— Да. И тебе, Эдди, надо поесть.
— И тебе тоже.
— Надеюсь, больше меня не стошнит.
Он улыбнулся ей.
— Думаю, нет.
Потом, когда чужие галактики закружились над ними в своем медленном танце, они оба узнали в первый раз в жизни, каким сладким и полным может быть акт любви.
На рассвете они отправились дальше, стараясь ехать как можно быстрее, и к девяти часам Эдди очень пожалел о том, что не спросил у Роланда, как быть, если, когда они доберутся до места, где гряда гор подступает вплотную к воде, двери не будет. Вопрос весьма важный, поскольку они приближались уже к концу пляжа — в этом не было никаких сомнений. Горный кряж, вытянувшийся по диагонали, подступал все ближе к морю.