На двери было написано одно слово.
— Что это значит? — наконец спросила Одетта.
— Не знаю, — промямлил Эдди, но в нем это слово пробудило какую-то леденящую безнадежность. Сердце сжалось, затянутое холодной тенью.
— Точно не знаешь? — она пристально на него посмотрела.
— Нет. Я… — он тяжело сглотнул. — Нет.
Она все смотрела на него.
— Завези меня за нее, пожалуйста. Я хочу посмотреть. Я знаю, тебе нужно вернуться к нему, но все-таки сделай это для меня. Хорошо?
Ей он не мог отказать.
Они объехали дверь.
— Подожди! — воскликнула она. — Ты видел?
— Что?
— Отъедь назад! Смотри! Видишь?
На этот раз он посмотрел на дверь, а не вперед, чтобы не наехать коляской на какое-нибудь препятствие. Когда они проходили как раз мимо двери, она как бы сузилась в перспективе, он увидел петли, впаянные в пустоту…
А потом она пропала.
Дверь пропала.
Вид на море только что перекрывали три, даже четыре фунта сплошной древесины (дверь казалась весьма массивной), теперь же его не перекрывало ничто.
Двери не было.
Тень от нее осталась, но двери не было.
Он отъехал с коляской на два фута назад, чуть-чуть южнее того места, где была дверь, и она появилась опять.
— Ты видишь? — голос его едва не сорвался.
— Да! Она снова есть!
Он передвинул коляску на фут вперед. Дверь осталась на месте. Еще на шесть дюймов. Дверь на месте. Еще два дюйма. Дверь по-прежнему стоит. Еще дюйм… и дверь пропала. То есть абсолютно.
— Господи, — прошептал он. — Господи Боже!
— А ты сможешь открыть ее? — спросила Одетта. — Или я?
Он медленно шагнул вперед и ухватился за ручку двери, на которой было написано это слово.
Попробовал повернуть ручку по часовой, потом против часовой.
Она не сдвинулась ни на йоту.
— Ну что ж, — тихо проговорила она, смирившись, — стало быть, только он может ее открыть. Мне кажется, мы с тобой это давно понимали. Иди за ним, Эдди. Иди сейчас же.
— Сначала мне нужно устроить тебя поудобнее.
— Мне и так будет нормально.