— Я не стану ее убивать, если ты это хотел сказать!
— Тебе, возможно, придется подрезать ей крылышки. Понимаешь?
Эдди неохотно кивнул. Эти чертовы патроны, скорее всего, вообще не выстрелят, так что нет смысла сейчас лезть в бутылку.
— Когда вы доберетесь до двери, оставь ее там. Устрой ее там по возможности, и возвращайся за мной с коляской.
— А револьвер?
Глаза Роланда сверкнули так, что Эдди даже отпрянул, как будто стрелок ткнул ему в лицо горящим факелом.
— Господи! Ты что, хочешь оставить ей заряженный револьвер, когда в любую минуту может вернуться та, другая?! Ты, кажется, спятил!
— Патроны…
— К такой-то маме патроны! — заорал стрелок как раз в тот момент, когда ветер немного стих, и слова его прозвучали отчетливо. Одетта повернула голову, посмотрела на них долгим взглядом, потом опять отвернулась к морю. — Не оставляй его ей!
Эдди на всякий случай понизил голос, опасаясь, что ветер опять утихнет.
— А что если, пока я буду ходить за тобой, какая-нибудь зверюга спустится с гор? Какая-нибудь кисуля раза в четыре мощней своего голоса, а не наоборот? Которую палкой не отогнать?
— Оставь ей кучку камней, — невозмутимо проговорил стрелок.
— Камней! Господи! Да ты просто вонючая куча дерьма!
— Я думаю, — стрелок оставался невозмутимым, — совершая процесс, который, похоже, тебе недоступен. Я дал тебе револьвер, чтобы ты сумел защитить ее от опасностей, которые ты мне сейчас так ярко живописуешь, хотя бы пока ты идешь туда. Тебе как, понравится, если я его заберу обратно? Наверное, понравится… тогда у тебя будет шанс умереть за нее. Ты этого хочешь? Весьма романтично… не считая, конечно, того, что после твоей героической смерти, мы загнемся все трое.
— Логично. Но ты все равно — куча дерьма.
— Или иди, или оставайся. Но прекрати меня обзывать.
— Ты забыл одну вещь, — со злостью выдавил Эдди.
— Какую?
— Сказать, чтобы я начинал взрослеть. Так мне Генри всегда говорил. «Пора бы тебе повзрослеть, малыш».
Стрелок улыбнулся — странной, усталой, но все же хорошей улыбкой.
— Мне кажется, ты уже повзрослел. Так ты идешь или ты остаешься?
— Я иду, — сказал Эдди. — А что ты собираешься есть? Она все подъела, что у нас было.
— Вонючая куча дерьма как-нибудь выкрутится. Куча дерьма именно этим и занималась на протяжении многих лет.
Эдди отвел взгляд.
— Я… ты прости меня, Роланд, за то, что я так тебя обозвал. Просто… — он вдруг рассмеялся. — Это был очень тяжелый день.
Роланд опять улыбнулся.
— Да уж. Тяжелый.
В тот день они шли с приличной скоростью, они выжали из себя все, что можно, но к концу дня, когда лучи заходящего солнца разлились золотистой дорожкой по глади моря, никакой двери не было и в помине. И хотя Одетта твердила ему, что она вполне в состоянии выдержать еще полчаса пути, Эдди решил, что на сегодня хватит, и помог ей выбраться из коляски. Он отнес ее на ровную площадку, достал из коляски сидение и подушки и устроил ей постель.
— Боже мой, как хорошо прилечь, — вздохнула она. — Но… — она вдруг нахмурилась. — Я все думаю, как он там, Роланд, ведь он же совсем один, и мне как-то не по себе. Кто он, Эдди? Что он такое? — Чуть погодя она добавила: — И почему он всегда так кричит?
— Просто характер такой, — ответил Эдди и, не сказав больше ни слова, пошел собирать камни. Роланд вообще никогда не кричит. Правда, утром сегодня он крикнул — К такой-то маме патроны! — но больше он не кричал ни разу, так что воспоминания Одетты были ложными воспоминаниями… она вспоминала то время, которое она пробыла Одеттой.