Диктатура: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Законодательное собрание (действовавшее с 1791 г, по 20 сентября 1792 г.) в случае беспорядков в отдельных городах тоже часто вмешивалось в управление своими декретами и ходатайствовало перед исполнительной властью (королем) об отправке комиссаров для наведения порядка и умиротворения жителей[296]. В этом случае особенно широкими полномочиями тоже наделялись комиссары, направляемые в колонии, и, несмотря на то, что назначались они от имени короля, именно Законодательное собрание уполномочивало их распоряжаться полицейской силой (force publique), приостанавливать деятельность выборных колониальных собраний, организовывать проведение новых выборов, запрашивать у местных властей всю необходимую информацию, заключать под арест виновных и перевозить их во Францию, чтобы там им был вынесен окончательный приговор, а также просить короля о предоставлении войсковых подразделений. Они могли временно приостанавливать деятельность собраний и властных органов (обращение к законодательной власти) и назначать органы власти судебной. Комиссары, которым была доверена реорганизация отдельных округов и управление ими, должны были отчитываться перед ними[297]. Самостоятельных и особых комиссаров законодательная власть назначила 31 июня 1792 г. для контроля (examination) над продовольственным обеспечением лагеря в Суассоне[298]. После приостановки действия исполнительной власти 10 августа 1792 г. Законодательное собрание, подобно тому как это сделало конституционно-учредительное собрание в июне 1791 г., приняло ряд мер, вытекавших из особого характера ситуации. «В интересах внутренней и внешней безопасности государства» оно распорядилось. чтобы все граждане обзавелись свидетельством их политической благонадежности. «гражданственности» (civisme). органы общинной власти были уполномочены препятствовать распространению контрреволюционных сочинений. были назначены четверо комиссаров собрания для проверки деловой практики прежней исполнительной власти, в подмогу к комиссарам. направленным в Суассон 31 июля 1799 г… назначаются еще шестеро, которые должны были состоять при Северной. Центральной и Рейнской армии и сообщать собранию о состоянии дел. Когда трое из этих комиссаров были захвачены общинными властями Седана. собрание декретом от 17 августа 1792 г. объявило это событие покушением на суверенитет народа и неприкосновенность его представителей. приказало тотчас же арестовать провинившихся чиновников и направило в этот департамент троих новых комиссаров из числа членов собрания. наделив их полномочием использовать полицию и ополчение. все гражданские и военные чиновники, а также все граждане, которые не следовали указаниям этих комиссаров. объявлялись негодяями и предателями отечества. Задача и полномочия этих комиссаров описываются следующим образом: всюду где это покажется им целесообразным (convenable). они могут созывать представителей административной власти. требовать от них разъяснений и поручать или самостоятельно принимать все необходимые меры в интересах отечества и общественного спокойствия. От всех органов исполнительной власти требуется оказывать комиссарам поддержку. Перед комиссарами. далее. стоит задача будить и поддерживать революционные настроения прокламациями и просвещением. Декрет от 17 августа 1792 г. полагает основу будущей практике осуществления власти в государстве комиссарами народного представительства[299]. Для переписки с комиссарами, состоящими при различных армиях, создается особая комиссия собрания (24 августа 1792 г. (Duvergier: IV, 414)). Позднее, 27 августа, для снабжения войск оружием и прочими надобностями назначаются новые комиссары собрания, получившие инструкцию, которая уже содержит формулу, характерную для передачи исполнительной власти: все лица, наделенные властными полномочиями (personnes ayant autorite), должны беспрекословно подчиняться всем требованиям этих комиссаров, которые в случае неповиновения сами принимают необходимые меры[300]. На следующий день назначаются для спешной мобилизации 30 тысяч человек[301], затем комиссары для обеспечения потребностей войска в зерне и муке, уполномоченные приостанавливать действие всех административных органов и отменять те решения властей, которые могли бы помешать такому обеспечению[302]. Комиссаров Законодательного собрания нужно отличать от комиссаров исполнительной власти, коим внутри страны отведены только полномочия обычной компетенции.

Национальный конвент, собравшийся 20 сентября 1792 г., продлил полномочия комиссаров, утвержденных исполнительной властью[303], и, в тяжелых условиях гражданской войны внутри страны и грозивших со всех сторон враждебных вторжений, сам стал назначать все новых и новых комиссаров. Так возникла целая система комиссарского правления и администрирования, центром которой был Национальный конвент, инстанция, раздающая поручения и полномочия, а органами – члены самого Национального конвента. При обилии разного рода дел количество назначаемых комиссаров было чрезвычайно велико. К примеру, 9 марта 1793 г. 82 члена Конвента были направлены в департаменты, чтобы рекрутировать 300 тысяч человек, ибо сопротивление всеобщей воинской обязанности сосредоточивалось в аппарате самоуправления, в департаментских и еще больше в муниципальных органах власти. Институт этих комиссаров действия развивался параллельно рекрутским комиссарам, подчинявшимся военному министерству. Но особые полномочия они получали прежде всего только по отношению к местным властям. Позднее, вплоть до падения Робеспьера, нередко до половины членов Конвента попутно выполняли комиссарские функции. По характеру своей задачи они подразделялись на комиссаров при войсках и комиссаров при департаментах. Наряду с ними появляются многочисленные комиссары с особыми поручениями и полномочиями[304]. Все рассматриваемые нами здесь комиссары были членами Национального конвента (pris au seine de la convention nationale). Они отряжались группами, «депутациями», от трех до девяти человек, иногда и больше, могли разбиваться на более мелкие группы, но самостоятельно действовать могли всегда только вдвоем[305]. Они носили особую униформу[306]. Их официальным именем, согласно декрету от 4 апреля 1793 г. (Recueil. Ill, 64), было имя «народного представителя, делегированного Национальным конвентом для тех или иных целей» (representants de la Nation deputes par la Convention national а…). После учреждения Комитета общественного спасения, они были переподчинены ему. Благодаря этому возникла единая организация, которая в свою очередь тоже начала развиваться. Поэтому для рассмотрения осуществляемой комиссарами власти Национального конвента нужно отличать период, предшествовавший учреждению этого комитета, от более позднего времени.

Перед комиссарами стояли задачи разного рода. Исходным пунктом всего переворота в конституционно учреждаемых органах власти и здесь были всего лишь надзорные полномочия, «контроль», который здесь, однако, оказывается только началом действия, направленного на устранение всякого политического сопротивления. В общем и целом, деятельность комиссаров при армиях (их следует отличать от именуемых «военными комиссарами-распорядителями» (commissaires de guerre ordonnateurs) чиновников военно-хозяйственных служб) состояла в следующем: сбор сведений обо всех обстоятельствах войны, о настроениях в войске, о ходе военных дел и событий, о политической благонадежности офицеров, о состоянии, вооружении и хозяйственном обеспечении войска, о воздействии на настроения и дисциплину солдат всевозможных воззваний, прокламаций, агитационных обращений, о распространении бюллетеня Национального конвента, об упразднении символики прежнего режима, об участии в избирательных собраниях, о надзоре за офицерами. особенно генералами[307]. инспектирование крепостей. границ. арсеналов. складов. оружейных фабрик, береговых укреплений. лазаретов. оборудование укрепленных пунктов по особому поручению. с привлечением инженеров и специалистов[308]. организация снабжения. обеспечение всех потребностей войска посредством запросов к административным властям. содержание дорог, дознание по растратам среди войсковых поставщиков, которые часто состояли в соглашении с комиссарами административно-хозяйственных служб[309]. Обо всем этом комиссар Конвента должен был докладывать самому Конвенту или его Комитету всеобщей обороны (Comité de défense générale). Комиссары Конвента при департаментах первоначально тоже имели только надзорные и контрольные полномочия: сбор сведений и доклады Конвенту о настроениях местных властей и населения. об исполнении законов. прием жалоб и доносов от населения. революционная пропаганда посредством прокламаций. организации братаний. речей. празднеств. участие в работе политически благонадежных партийных организаций. провинциальных якобинских клубов и обществ. «народных обществ» (sociétés populaires) и их привлечение к сотрудничеству в служебной деятельности. контроль над действиями контрреволюционеров[310]. Но впоследствии сюда добавилась и «чистка» местных органов власти и служб от контрреволюционеров и аристократов, а также назначение на должностные посты благонадежных республиканцев и реорганизация административного управления, подразделение на департаменты и округа[311]. в случае надобности – непосредственное исполнение законов, особенно часто при рекрутском наборе в армию, обеспечение хозяйственных потребностей войска, борьба с контрреволюцией и ростовщичеством (нехватка продуктов питания объяснялась происками контрреволюционеров)[312]. восстановление общественного порядка и безопасности прежде всего путем просвещения населения в случае волнений из-за нехватки продовольствия, обеспечение свободного подвоза зерна, воспрепятствование сокрытию запасов ростовщиками, забота о нуждающемся населении, переговоры с владельцами фабрик о занятиях для безработных и с рабочими – о возобновлении работы[313], переговоры с мятежниками, если они были кем-то введены в заблуждение (égarés).

Полномочия этих комиссаров по отношению к органам местной власти начинались, сообразно их задаче, с простых надзорных и контрольных прав, чтобы затем, в соответствии с целью такого надзора, все время расширяться сообразно положению дел: это был осмотр помещений и складов, представление актов, реестров, корреспонденции[314], прошения к местным властям, от которых всегда требовалось повиноваться всем таким прошениям и которые, в случае необходимости, по указанию комиссара сами должны были совершить требуемые действия[315]. самостоятельное вмешательство в действия чиновников посредством отмены или аннулирования (cassation) действий и решений властей и т. п. (Recueil. I, 327), или непосредственное принятие на себя чиновничьих функций. вмешательство в распределение должностей, поначалу путем назначения «надсмотрщика» (surveillant) при неблагонадежных чиновниках и учреждениях (III, 28), временные отстранения[316] и временные назначения[317], решение вопроса о списке присяжных заседателей, вычеркивание неблагонадежных присяжных (IV, 13), увольнение в запас и разоружение неблагонадежных частей Национальной гвардии (I, 329). Средства (moyens d execution, III, 9), к которым они прибегали в отдельном случае, различались в зависимости от положения дел: ходатайство к властям, использование полицейских или военных сил, т. е. жандармерии, Национальной гвардии, вольнонаемных батальонов или же стоящей где-нибудь поблизости регулярной войсковой части (I, 247. III, 23, 39). В случае восстания они либо требуют принять надлежащие меры у административных властей (III, 10, 73. IV, 13), либо оказывают непосредственное вмешательство с помощью войск, набранных ими для этой цели (I, 160), или предлагают муниципальным властям предоставить в их распоряжение отряд национальной гвардии, которому и отдают дальнейшие приказания (I, 267). Иногда они ведут переговоры с противником и договариваются о сложении оружия и т. п. (III, 53 – никакой амнистии!). Все эти полномочия покоились на передаче комиссарам исполнительной власти, из чего следует, что сверх и без того уже весьма далекоидущих определений закона они поначалу не имели права вмешиваться в дела личной свободы, собственности или даже жизни частных лиц иначе, чем это было позволено властям, вместо которых они выступали или к которым обращались с прошениями. И все же их полномочия были распространены на возможность ареста всех подозрительных лиц, которые еще только могли нарушить общественное спокойствие[318]. В дальнейшем же оказалось, что описание комиссарских прав заключалось в одном только определении цели, и это было неограниченное полномочие, зависящее от случайных обстоятельств. Предоставление полномочий формулировалось в том смысле, что Конвент, как носитель суверенитета, делегирует комиссарам все полномочия для принятия совокупных мер, которые требуются или, смотря по ситуации, могут потребоваться в интересах общественного спокойствия, безопасности или порядка, которые могут стать необходимыми сообразно обстоятельствам и т. п.[319]. Что на самом деле эти полномочия неограниченны, признавалось открыто. Уже в феврале 1793 г. комиссары Национального конвента говорили о себе, что облечены «беспредельной властью» (pouvoirs illimites)[320]. Конечно, существенное ограничение их возможностей состояло в том, что они не имели права пользоваться денежными средствами государства. Обращаться к государственной казне было дозволено только комиссарам, состоявшим при армии, да и им лишь в неотложных случаях. Чаще всего комиссары испрашивали денежные средства у Конвента[321]. Только позднее сформировалась практика взимания любых сумм и отчислений с аристократов и богачей.

После учреждения Комитета общественного спасения эта более централизованная организация начала осуществлять и более точный контроль над деятельностью отдельных комиссаров, чем это было возможно при состоявшем из нескольких сот человек Национальном конвенте. Комитет отменил распоряжения и решения представителей (см., например: IV, 130) и от случая к случаю высылал даже особых агентов для надзора за комиссарами. Тем самым свобода действий комиссаров была ограничена в интересах более жесткой централизации. Но, с другой стороны, в силу революционного законодательства и полного упразднения всех гражданских прав и свобод власть комиссаров как по отношению к административным органам, так и по отношению к гражданам в отдельных случаях становилась безграничной. Расширение власти во внешнем направлении и более строгая зависимость во внутреннем и в этом случае дополняли друг друга. Осуществляя эту власть на деле, комиссар оказывался зависим от самых разных фактических обстоятельств, прежде всего от той поддержки, которую он находил у местных партийных организаций, народных или якобинских обществ, а позднее – у составленных из благонадежных жителей местных Революционных комитетов, каковые в отдельных случаях в той же мере могли подчинить себе комиссара и осуществлять «местную диктатуру» (Олар), в какой сам комиссар и Комитет общественного спасения пользовались ими в качестве своих инструментов. Во всяком случае, за эти месяцы удалось в революционном духе преобразовать существующую организацию государства и подавить мощное федералистское движение, а также консервативные элементы в администрациях муниципалитетов и департаментов.

Обзор задач и полномочий представителей содержится в инструкции, которую Комитет дал им 7 мая 1793 г. (IV, 24). Здесь прежде всего еще раз перечисляются все уже названные пункты, с замечанием, что в случаях, не допускающих отлагательства, представителям на первых порах разрешается предпринимать все меры, коих потребуют обстоятельства, и что собственная их задача должна состоять в «быстром распространении и пропаганде влияния и авторитета народного представительства» (etendre et propager rapidement Tinfluence et Tautorite de la representation nationale), чтобы Франция стала единой и неделимой страной, чтобы существовал «центр действия, правления и администрирования» (un centre d'action, de gouvemement et d'administration). В Комитет должны регулярно поступать доклады, туда же следует представить рабочий план. Из этой инструкции вытекает, что контроль вместе со всеми средствами такого контроля – надзорными полномочиями, отчетностью, отстранениями от занимаемых постов и новыми назначениями – был основой их деятельности. Поскольку деятельность представителей приняла большой размах, а полномочия их не могли быть делегированы дальше, постольку в своем округе они вынуждены были создавать из политически благонадежных людей собственные информационные комиссии, commissiones centrales, которые служили им, но не должны были принимать самостоятельных решений. Представители и теперь еще не могут распоряжаться государственными деньгами, которые уже предназначены для других целей. Однако у них есть возможность оказывать давление на состоятельных граждан, не только для того чтобы подвигнуть их подписаться на революционные займы, но и в интересах всех мыслимых патриотических обязанностей. Теперь все «конституционные» органы рядом с представителем стали незаметны. Комиссары, направленные Исполнительным советом или военным министерством могли приступать к исполнению своей деятельности только тогда, когда представители Национального конвента уже завизировали их паспорта (IV, 219).

Война и восстания внутри страны во многих случаях вели к тому что общины учреждались как самостоятельные союзы и отряжали собственных комиссаров. Здесь представитель Конвента, как репрезентант центральной власти, противостоял местной и провинциальной самостоятельности и самоуправлению и уничтожал их и всякое «посредующее» осуществление государственного суверенитета[322], подобно тому как он уничтожал врагов республики. Акционный характер комиссионного поручения этих представителей явственно проступает всюду. Многочисленными революционными декретами целые категории граждан государства были объявлены врагами отечества (декреты от 27 жерминаля II г., от 23 вантоза II г., резюмирующий декрет от 22 прериаля II г.). Не только дворяне, отказавшиеся от присяги священники и их приверженцы, не только ростовщики, спекулянты и распространители ложных сведений, но и вообще все, кто потворствовал «испорченности граждан» (corruption des citoyens) и «разрушению власти и общественного здравомыслия» (subversion des pouvoirs et de lesprit publique), объявлялись врагами отечества и наказывались смертью. Вследствие этого они были лишены какой бы то ни было правовой защиты и стали объектом действия. руководствующегося только политическими целями. 16 августа 1793 г. Конвент объявил решение администрации одного департамента, в силу которого было приостановлено исполнение одного из распоряжений представителей. покушением на народных представителей и пригрозил всем чиновникам, которые медлят с выполнением распоряжений представителей. десятью годами каторги (Duvergier, IV, 120). Таким образом все существующие органы власти стали инструментом в действиях представителей. В этом заключался переход всех действующих полномочий – с которым. однако. было связано еще более далекоидущее полномочие представителей – принимать все меры. требуемые сообразно с положением дел, причем оглядка на какие бы то ни было права политического противника (а политическим противником считался каждый. кто вставал на пути) согласно революционному законодательству уже не расценивалась как помеха. На этих двух элементах базировалась диктатура представителей. представлявшая собой комиссарскую диктатуру в рамках суверенной диктатуры Национального конвента. Революционные трибуналы былщ конечно же. чрезвычайно эффективным дополнением на тот случай, если положение дел допускало видимость юридической процедуры, т. е, если политический противник был арестован и было время на то, чтобы подвергнуть его ориентированному на определенную цель судопроизводству, которое даже при самой ускоренной процедуре тоже ведь отнимало какое-то время. Тогда само осуждение становилось средством для достижения революционной цели, оно было призвано обезвредить приговоренного и в то же время использовать его как объект «наказания», действующего в качестве образца, т. е. для устрашения и запугивания противника.

В правовом отношении подробности осуществления этой диктатуры столь же мало интересны, как и случаи, когда народные представители занимались своими стратегическими импровизациями при войсках. Результатом было не только устранение всех политических препятствий внутри страны, но и формирование подчиненного центральному руководству аппарата правления, при котором никакая самостоятельная промежуточная инстанция уже не сдерживала «импульс», исходивший из этого центра. Неограниченная власть, которой представитель обладал во внешней сфере, мы уже говорили, так же зависела от безличного политического центра. Настоятельно подчеркивалось, что представитель является лишь обладателем «властного мандата» (mandat imperatif) и обязан подчиняться всем распоряжениям Комитета общественного спасения[323]. После того как слаженный административный аппарат сформировался, сами представители стали казаться скорее помехой, чем подмогой. Известная степень регулярности, а также разграничение компетенций были необходимы не столько в интересах правовой защиты, сколько ради управляемого действия, которое теперь, после того как политическое сопротивление было сломлено, а во внешних отношениях – достигнута некоторая предсказуемость и стабильность, снова могло приобрести всеобщий характер. Кроме того, представитель часто выглядел слишком самостоятельной фигурой, ведь он ощущал себя соратником людей, заправлявших в центре, и был выразителем народа в той же мере, что и они. Но если в Средние века реформационные комиссионные поручения большей частью превратились в новые наследуемые должности, то в данном случае возник абстрактный аппарат управления и администрирования, государство, возвышающееся над объектом своей организаторской и административной деятельности, который тоже именовался государством. Многие причины препятствовали тому, чтобы республиканский комиссар превратился в постоянного чиновника: это и известное республиканское чувство долга[324], и контроль со стороны Комитета общественного спасения и местных партийных организаций, и развитие средств сообщения, позволявшие теперь, в сравнении со Средними веками, осуществлять более эффективный надзор и тем самым поддерживать более жесткую зависимость и т. д. Таким образом, комиссар Национального конвента способствовал своими действиями формированию «сложившейся бюрократии», которая стала инструментом различных политических направлений, после того как сам ее демиург, комиссар, сделался помехой и отошел на второй план.

14 фримера II г. (4 декабря 1793 г, Duvergier. VI, 391. Baudouin. XXXVII, 141) революционное правительство утвердило для себя предварительную конституцию, основное положение которой состояло в том, что «Национальный конвент является единственным центром, отдающим приказания правительству» (la Convention nationale est le centre unique de Fimpulsion du gouvemement). Все органы власти и все чиновники попадали под непосредственный надзор Комитета общественного спасения, а в том, что касалось присмотра за неблагонадежными и внутренних полицейских мер, – под надзор Комитета всеобщей безопасности. О том, что надзор является неотъемлемой частью исполнения законов, в этой предварительной конституции было сказано вполне ясно: «исполнение законов включает в себя их применение и надзор» (l’exécution des lois se distribue en surveillance et en application (sect. II, art. 3)). Надзорные задачи, выполнение которых до сих пор поручалось комиссарам Национального конвента, передаются теперь назначаемым и контролируемым обоими Комитетами «народным агентам» (agents nationaux (II, art. 14)). В мае 1794 г. большинство представителей было уже отозвано. 1 апреля 1794 г. Карно заявил в Конвенте: в представителях плохо то, что они вникают во все мелочи. едва они появляются, все местные органы власти, словно «парализованные», оставляют все на их усмотрение. Конечно, такой результат и был желателен, пока действующие инстанции оставались неблагонадежными в политическом отношении, но теперь новое правительство было заинтересовано в более регулярном рассмотрении дел. Здесь бюрократия тоже укреплялась вместе с суверенитетом, и на место комиссара действия пришел надзорный комиссар – регулярный комиссар по службе. Временная конституция от 14 фримера стремилась создать разграниченные компетенции в интересах единого и хорошо обозримого правления, с тем, конечно же, чтобы руководство всегда и без всяких оговорок оставалось в руках Комитета. Эта конституция отменяла выборы местных и провинциальных органов власти, устраняла остатки самоуправления, еще сохранившиеся после утверждения конституции 1791 г. Комитет общественного спасения назначал и членов местных революционных комитетов (им были переданы полицейские полномочия), и только что названных «народных агентов». Тем самым была достигнута некоторая консолидация. Эта центральная организация сохранилась и после свержения Робеспьера, и после роспуска Комитета общественного спасения. Прошение от 14 вентоза III г. (4 марта 1795 г.), ходатайствовавшее о том, чтобы местные и провинциальные органы власти отныне вновь избирались населением, не было принято во внимание. При проведенной в 1795 г. реорганизации были сохранены комиссары Директории, т. е. центрального правительства. их в любой момент можно было отозвать. Их отряжали в отдельные администрации (департаменты и местные органы власти) с целью контролировать исполнение законов и, в случае надобности, требовать их исполнения. Здесь централизация тоже шла своим ходом, и напоминания оппозиции о том, что комиссары – всего лишь прежние интенданты и «тираны низшего ранга», не могли этому воспрепятствовать. Полномочия этих комиссаров были очень широки. Власти, к которым был командирован комиссар, могли принимать решения только в его присутствии и с его согласия (закон от 21 фрюктидора III г.). Комиссар при департаменте состоял в переписке с Министерством внутренних дел и по всем важным вопросам справлялся о его мнении. Уступкой идее самоуправления оставалось все же то обстоятельство, что комиссар должен был назначаться из жителей соответствующего округа. Однако при наполеоновском правлении прекратилось и это (закон от 28 плювиоза VIII г.). Единственным главой департамента стал префект (prefet), которому подчинялся супрефект округа (sousprefet). В интересах полной централизации коренные жители префектами и супрефектами уже не назначались. Так была создана идеальная бюрократия и завершился путь от еще более или менее самостоятельного «старорежимного» интенданта, через всевластного во внешней и безусловно зависимого во внутренней сфере революционного комиссара Национального конвента – к включенному в бюрократическую систему префекту новой администрации. Теперь административной машиной стало легко управлять из центра. В результате государственного переворота 18 брюмера главой этого аппарата, в обычные времена действовавшего в рамках регулярных компетенций, стал Наполеон.

Напротив, в чрезвычайных случаях находившийся в опасности суверенитет вновь порождал комиссаров, которые в различных областях напрямую вмешивались в систему компетенций. Когда в 1814 г. война против Наполеона переместилась на территорию Франции, император командировал в отдельные дивизии и департаменты высших чиновников из числа благонадежных, большей частью сенаторов, в качестве экстраординарных императорских комиссаров (commissaires imperiaux extraordinaires), главным образом затем, чтобы проконтролировать и ускорить ход новой массовой мобилизации, осуществление которой в общем-то было задачей префектов. Наряду с этим комиссары должны были обеспечить взимание чрезвычайных налогов и реквизиций, а также хозяйственные потребности армии, им надлежало контролировать, а при надобности и самим вмешиваться во все оборонные мероприятия и в организацию вольнонаемных отрядов. Способ действия комиссара состоял в том, что по прибытии он созывал к себе глав всех военных и гражданских органов власти, приказывал доложить о положении дел в департаменте, о ходе мобилизации и сбора чрезвычайных налогов и призывал местные власти и население к величайшему рвению в своем деле. Он издавал прокламации, подгонял местные власти своими требованиями, а в экстренных случаях сам отдавал распоряжения, например, когда требовалось привлечь к обороне полевых сторожей, вооружить жителей при приближении врага, разрушить нужные неприятелю мосты и дороги, увезти скот и т. п[325]. Когда же свержение императора стало делом решенным и Бурбоны в апреле 1814 г. вновь начали обустраиваться в своих законных владениях, реорганизации административной машины и ее передаче в руки нового суверена, опять-таки, способствовали именно экстраординарные комиссары. 22 апреля 1814 г. был издан декрет замещавшего короля генерал-лейтенанта (lieutenant general du Royaume)[326], согласно которому в район каждой дивизии направлялся экстраординарный королевский комиссар (commissaire extraordinaire). В его задачи входило: распространять известие о том, что король снова вступил в свои законные владения, обеспечивать выполнение предварительных мер нового правительства, собирать сведения по всем вопросам, касающимся общественного порядка, и, наконец, опять-таки согласно общей комиссарской формуле, принимать все меры, которые, смотря по обстоятельствам, могли бы облегчить утверждение и деятельность новых властей. Его полномочия составляли: петиции ко всем военным и гражданским органам, в случае необходимости – приказы, которым должны были следовать все чины и население, временные отстранения и назначения (об этом следует немедленно докладывать комиссару, состоящему при Министерстве внутренних дел и принимающему окончательные решения), предоставление свободы всем, кто по политическим мотивам был заключен под стражу императорскими декретами, отмена чрезвычайных военных мер прежнего правительства, таких как призыв на военную службу, распоряжения о реквизициях, о разрушении мостов и т. п. Эти королевские комиссары действовали в согласии с комиссаром по внутренним делам (Commissaire de Tlnterieur) и с комиссарами, состоявшими при других министерствах.

Спустя год, с марта по июнь 1815 г., когда Наполеон находился в Париже, административная машина снова перешла на службу императору. После назначения префектов императорским декретом от 20 апреля 1815 г[327]. в районы действия отдельных дивизий были разосланы императорские экстраординарные комиссары. Задачи и полномочия этих комиссаров касались назначения новых органов власти. По прибытии комиссаров на места прекращались полномочия всех градоначальников, всех чиновников местных и департаментских администраций, офицеров и командиров Национальной гвардии, а также супрефектов. На освободившиеся места комиссар тут же, по предложению префекта, назначал новых чиновников и приводил их к присяге. Обо всех новых назначениях немедленно сообщалось в Министерство внутренних дел.

Когда император был низложен вторично, вновь явились комиссары нового правительства. И сам король, и уполномоченные на то принцы королевского дома, и министры рассылали комиссаров по департаментам, «чтобы добиться признания законной власти и унять мятежников» (pour faire reconnaitre l’autorité legitime et comprimer les factions). Ha этот раз переворот произошел стремительно. Было назначено несколько новых префектов, в основном же отстраненные Наполеоном чиновники и офицеры вновь заняли свои прежние посты[328]. Королевским указ ом от 19 июля 1815 г.[329] экстраординарные комиссары были отозваны, поскольку их дальнейшая деятельность стала бесполезной и даже вредной для «единства действия, каковое является первейшей потребностью регулярной администрации» (unite daction, qui est le premier besoin de ladministration reguliere).

.

Глава 6

Диктатура при существующем порядке правового государства

(Осадное положение)

Наряду с представляемым комиссарами Национальным конвентом, который подрывает существующую организацию государственной власти, формируется и ряд учреждений, призванных сохранить существующий порядок перед возможностью его свержения. В качестве правового средства для поддержания и восстановления правопорядка и безопасности от дореволюционной эпохи была в первую очередь унаследована юрисдикция прево, которая в XVIII столетии действовала в случае многочисленных волнений из-за неурожаев[330]. Судопроизводство это в первой и последней инстанции осуществлялось по-военному организованной жандармерией (prévôts des marechaux) в своем округе в так называемых «делах прево» (cas prévôtaux) – уличных ограблениях, разбое, мятежах и других случаях нарушения общественной безопасности. Тот факт, что противоборство волнениям внутри страны заключалось прежде всего в судопроизводстве и в передаче комиссарам чрезвычайных, связанных с сокращением обычной процедуры судейских функций, соответствует прослеженному развитию, а равно и представлению о том, что осуществление государственного суверенитета заключается именно в осуществлении правосудия. Более всего это относится к воззрениям англичан, полностью проникнутым идеей правового государства, т. е. ограничивающим функции государства одним только судопроизводством. Но поскольку юрисдикция прево покоилась на особом, получаемом от короля комиссарском полномочии, в Англии, где королевское поручение не могло оправдать вмешательство в права и свободы отдельного человека, такое объяснение до предела сокращенной процедуры в процессах против мятежников не могло иметь места. При Карле I королевские комиссары получили такие полномочия, в соответствии с которыми как солдаты, так и гражданские лица могли быть приговорены к смерти в обход обычного судопроизводства. Долгому парламенту тоже была знакома практика чрезвычайных комиссионных поручений. Они были упразднены Биллем о правах. В случае восстания армия могла вмешаться по просьбе гражданских властей. Преамбула к Законам о мятежах при королеве Анне и Георге I была составлена в том смысле, что они оставляли короне традиционное право объявлять военное положение (Martial Law), однако лишь на время войны и только за пределами Великобритании, т. е., к примеру, в Ирландии. Военные статьи со времен Якова I дозволяли уничтожать собственность мятежников и передавали военному командующему неограниченную во внешней, но ограниченную во внутренней сфере власть выносить смертные приговоры[331]. Но собственно правовая проблема заключалась в том, как можно было в правовом аспекте объяснить неизбежно наносимый при военном вмешательстве непосредственный ущерб жизни и собственности будь то самих мятежников, будь то безвинных сторонних лиц. Во время лондонских волнений 1780 г. звучало часто воспроизводившееся потом объяснение, что с гражданскими лицами, застигнутыми с оружием в руках, нужно обращаться так, как будто они сами поставили себя в контекст военного права (но не военного судопроизводства). Конечно, такого рода правосудие это, «собственно говоря, всего лишь боевой приказ»[332]. Кроме того, тут еще не было дано никакого объяснения многочисленным случаям вмешательства в жизнь и права собственности сторонних граждан, которые неизбежны, когда более или менее значительное восстание приходится подавлять военными средствами. Для всей этой сферы фактической военной операции, которую, следовательно, нужно четко отличать от законов военного времени, и вводится «Марсов закон». Это своего рода незаконное состояние, при котором исполнительная власть, т. е. осуществляющая свое вмешательство армия, может без оглядки на рамки закона действовать так, как того в интересах победы над противником требует положение дел. В этом смысле право войны, несмотря на то что оно так называется, является не правом, не законом, а такой процедурой, которой существенным образом довлеет фактическая цель и при которой правовое регулирование бывает ограничено точной формулировкой условий ее применения (требование гражданских властей, приказ к отступлению и т. д.). В качестве правооснования такого неправового положения признается то, что в таких случаях все прочие государственные власти парализованы и бездействуют, в частности не может продолжаться деятельность судов. Тогда в качестве замены (some rude substitute) вперед должна выступить единственная все еще эффективная государственная власть, армия, и ее действия должны одновременно быть и самим приговором и его исполнением[333]. То обстоятельство, что во время войны или мятежа армия подменяет собой деятельность судов, в соответствии с чем при военном положении подразумевается в некотором роде прекращение судопроизводства, всегда было знакомо правосознанию англосаксов. таков, к примеру, американский закон 1795 г, который, согласно Гарнеру[334], действует до сих пор и который позволяет президенту Соединенных Штатов при нападении врага, а также в случае несоблюдения закона или возникновения таких препятствий для его осуществления, что противозаконное состояние не может быть преодолено силами обычного судопроизводства и исполнительной власти, созывать ополчение, что само по себе (согласно ст. I, разд. 8, п. 16 Конституции) относится к компетенции Конгресса[335]. Марсову закону подчинены все операции на театре военных действий. Поэтому правосознание, для которого разделение властей вообще тождественно состоянию правового государства, воспринимает закон о военном положении как отмену разделения властей и его замещение приказами военачальника[336]. Военное положение может быть объявлено и во время восстания, если налицо непосредственная угроза общественной безопасности, а деятельности обычных судов уже недостаточно. И сам президент (в частности, Линкольн), и военный комендант с разрешения Конгресса, а иногда и без него (военный комендант только с разрешения президента), нередко пользовались этим правом и, приостанавливая действие обычного судопроизводства, предавали мятежников суду «военных комиссий». Знаменитое решение Высшей судебной палаты, принятое в отношении таких случаев по делу Миллигана (IV Wallace U. S. Supreme Court Reports, p. 127), воспроизводит традиционный аргумент о том, что во время вражеского вторжения или гражданской войны, когда суды закрыты или нет возможности осуществлять уголовную юрисдикцию в соответствии с законом, в областях, где действительно свирепствует война, оставшаяся не удел гражданская власть должна быть заменена другой властью (power), чтобы положение армии и общества оставалось надежным[337].

Таким образом, военное положение знаменует собой пространство, предоставляемое для проведения военной операции с использованием ситуативной техники, пространство, в котором допустимо все, чего потребует положение дел. Значит, это нечто иное, нежели юрисдикция прево или закон военного времени. Суды прево представляют собой чрезвычайные военные суды, в первой и последней инстанции выносящие приговор за преступления, угрожающие общественной безопасности, все равно, окажутся преступники военными или гражданскими лицами. Закон военного времени (judicium statarium) подразумевает сокращенную процедуру судопроизводства, которая первоначально применялась только в отношении солдат[338]*, а позднее, подобно юрисдикции прево, была распространена на осуждение определенных преступлений, совершенных в областях, где формально оглашен закон военного времени[339]. Если же в условиях военного положения военачальник поручает судам выносить приговоры за определенные преступления, то налицо уже вновь возвращение к правовой форме. Собственное существо военного положения выявляется в случае действительной опасности. Это насилие, которое может не оглядываться на правовые обстоятельства, но служит государственным интересам. В силу своей эффективности и фактичности оно по сути своей не может быть облечено в правовую форму. Но видимость такой формы может появиться с двух сторон. Со стороны права процедура судопроизводства может стать настолько сокращенной, что в действительности оно окажется незамедлительно действующей исполнительной властью, а предшествующее исполнению приговора решение примет всего лишь фактический характер и ни в логическом, ни в нормативном, ни в психологическом отношении не будет отличаться от решения солдата, соображающего, является стоящий напротив человек его врагом или нет. Ведь солдат тоже оценивает происходящее с юридической точки зрения и приходит к тому или иному суждению, но никто не скажет, что он убивает врага на основании вынесенного по сокращенной процедуре и подлежащего незамедлительному исполнению приговора. С другой стороны, для чисто фактически развертывающегося метода могут оказаться необходимыми многочисленные определения, которые выносятся в форме обсуждения и согласования, а потому допускают видимость правовой формы. Когда революционный трибунал приговаривает политического противника к смерти и заранее обдумывает, действительно ли он имеет дело с политическим противником и покажется ли его устранение целесообразным с точки зрения политических интересов, то это будет правосудие только по формальному понятию, называющему правосудием все, что делает суд. На самом же деле такое правосудие является частью революционного действия. Так называемая позитивистская «форма» несостоятельна в применении к вещам, о которых тут идет речь. Если к военачальнику отходят совокупные правовые полномочия всех органов власти, то, скажем, необходимое для военных целей разрушение какого-нибудь здания внутри страны отнюдь не является решением об отчуждении собственности, связанным с постановлением о том, что возмещение ущерба не гарантируется. Всего лишь фактическая мера остается недоступна правовой формулировке и не может быть объяснена даже с помощью любопытного понятия о комбинированном официальном действии. Прусская административная практика допускала такие комбинированные акты, при которых фактический процесс должен одновременно заключать в себе выражаемую в действии правовую инструкцию, допускала государства из соображений практического правового разума в пользу пострадавших граждан, чтобы предоставить им возможность обжалования[340]. В случае полной передачи исполнительной власти, обжалование, конечно, тоже не было бы возможно, потому что тогда в действии выражалось бы уже не только распоряжение, но и отклонение якобы допустимого обжалования, так что действие это содержит в себе фантастическое изобилие возможных комбинаций.

Понятие комбинированного официального действия имеет достопримечательную историю, которая еще не написана и которой мы здесь коснемся лишь вкратце. Упомянутая выше практика высшего прусского административного суда является лишь слабым отголоском того сопряжения правовой формы и факта, той своеобразной юриспруденции, у которой в политическом отношении может оказаться две стороны: и правительственно-консервативная, и революционная. Там, где еще живо представление о том, что человек, совершающий определенное действие, ставит себя вне закона, где преступник ipso facto подвергается опале, становится «чужеземцем» (hostis), бунтовщиком или врагом отечества, – там он, сообразно идее, действительно становится изгоем и объектом для какой угодно экзекуции. Это хорошо выражено в старой формуле, которая употреблялась еще при революции 1793 г, и выглядит как объявление вне закона (hors la loi): «И каждый француз обязан стрелять в него и гнаться за ним» (et tout Français sera tenu de tirer et courir sus.)[341]. В XVII–XVIII вв. право в случае острой нужды немедленно расстреливать бежавшего дезертира, солдата, проявившего трусость перед врагом, или предателя объяснялось тем, что такой человек низок и находится вне закона[342]. Но часто возникает и видимость незамедлительно вынесенного и тут же исполненного приговора[343]. Иногда оба мотива приводятся одновременно: если в каком-либо исключительном случае трус или предатель отечества может быть обезврежен на месте и если «проступок его сам по себе является и обвинителем и свидетелем» (Lünig. II, 1414), то расстрел виновника может расцениваться одновременно как сентенция и экзекуция, как вынесение приговора и его исполнение. В частности, на месте преступления предателя может расстреливать офицер. Это объяснение, которое, кроме прочего, приводилось и в оправдание убийства Валленштейна[344]. оперирует одновременно и понятием объявления опалы, и понятием комбинированного официального действия, которое может быть совершено любым гражданином государства как «окказиональным органом государственной власти» (если употребить здесь это выражение Г. Еллинека). Революция. конечно же. может с таким же успехом пользоваться этим понятием и «приговаривать» своих противников к расстрелу[345]. Таким образом. естественно-правовая проблема. состоящая в том, может ли с чрезвычайным положением и войной всех против всех вообще быть сопряжено какое бы то ни было правовое состояние. все еще остается актуальной. Но для правоведения в этих конструкциях происходящего via facti главным является то, что они игнорируют именно само существо права, т. е. его формальную сторону[346].

Ныне, конечно, ради правовых интересов именно для военного положения ведется поиск ряда формальных предписаний. Пусть это касается и не театра военных действий в борьбе с внешним врагом или в колониальных битвах, но зато вполне относится к борьбе с политическими противниками внутри страны, т. е. там, где действия государства направлены против его собственных граждан. Но такие формальные предписания затрагивают не сами эти действия, а только их предпосылку. Это важное различие сводится к разнице между двумя совершенно различными видами правового урегулирования, а именно такого, при котором дается содержательное описание фактических обстоятельств, и другого, при котором сообразно фактическим обстоятельствам описываются только предпосылки. В отличие от безусловной целесообразности всякое правовое нормирование подразумевает некое ограничение. Международное ограничение применения военно-технических средств правом войны в духе международного права, к примеру запрет некоторых видов вооружения, яснее всего обнаруживает противоположность правового нормирования и ситуативно-технической целесообразности. Но стремление к правовому урегулированию развертывания средств военной власти против граждан собственного государства может привести к тому, что применение таких средств будет откладываться все дальше и дальше, что потребуются все новые гарантии тому что экстренная необходимость будет признана только тогда, когда она действительно уже наступила. Но если уж дело доходит до применения этих чрезвычайных средств, то правовое регулирование содержания соответствующих действий, если они вообще должны быть предприняты, прекращается. Здесь нормирование должно ограничиться точным описанием предпосылок, при которых наступает экстренная надобность. Тогда либо в законе говорится о таких фактических обстоятельствах, которые содержат истинно соответствующие фактическим обстоятельствам, т. е. точно описанные, понятия, либо посредством своего рода разделения властей этот закон пытается создать гарантии, предоставляя право принимать решение о предпосылках экстренного случая не военным властям, которые могут эффективно осуществить необходимые действия, а какой-нибудь другой инстанции. Но такое разделение компетенций не работает в случае неотложной необходимости. Как при необходимой самообороне, если налицо предпосылка, т. е. непосредственное противоправное нападение, то можно предпринять все меры, необходимые для его отражения, и никакое содержательное представление о тех мерах, которые дозволяется принять, не лежит в области правового регулирования, поскольку последнее не дает описания фактических обстоятельств, а только указывает на то, что требуется для обороны, – точно так же, если уже имеют место вышеупомянутые предпосылки для действий экстренной надобности, начинаются и требуемые положением вещей действия. Но поскольку суть права на необходимую самооборону состоит, далее, в том, что решение о предпосылках противоправного действия принимается в силу совершения самого этого действия, что, стало быть, не может быть учреждена инстанция, которая до применения права выполняла бы формальную юридическую проверку на предмет того, имеются ли предпосылки для необходимой самообороны, то и здесь, в доподлинно экстренном случае, тот, кто совершает вынужденное действие, оказывается неотличим от того, кто решает, наступил этот экстренный случай или нет. Эти положения нужно рассматривать в качестве всеобщих правовых точек зрения, чтобы приподнять дальнейшее развитие над уровнем исторической случайности.

Устремления Французской революции в первой ее части, до падения якобинского режима, как об этом постоянно говорилось в конституционных проектах и самих конституциях, сводились к тому, чтобы оставить армии только эффективное действие (agir), но не принятие решений и постановлений в правовом смысле, не давать военным «рассуждать». Иными словами, военный командующий должен всегда оставаться лишь инструментом направляющей его действия гражданской инстанции. Он только инструмент, а не комиссар, точно так же, как комиссаром не является и командир отряда, откомандированного для приведения в действие какого-либо приговора. В отношении внешней войны эта позиция не могла быть сохранена, потому что здесь военная акция по самой сути дела распространяется за рамки чисто военной экстренной надобности. Напротив, в отношении военных действий против граждан собственного государства внутри страны эта позиция удерживалась тем настойчивее. Как сказано в статье 13 проекта Декларации о правах человека и гражданина, автором которого был Сиейес, внутри страны военная сила ни при каких обстоятельствах не должна применяться против граждан государства – тезис, который в политическом отношении входит в совокупную революционную систему, направленную на ослабление королевской исполнительной власти. Если военный командующий не является комиссаром, то, следовательно, не является он и комиссаром-диктатор ом, а именно инструментом диктатуры, если таковая вступает в действие. Конечно, на первых порах надеялись обойтись просто запросом о военной поддержке со стороны гражданских властей. Полагали, что имеют дело только с незаконными сборищами (riots), а не с гражданской войной. По образцу английского закона об охране общественного спокойствия был написан французский закон от 21 октября 1789 г. «против незаконных сборищ, или о военном положении» (contre les attroupements ou loi martiale), когда в Париже начались голодные бунты и Национальное собрание, незадолго до того переехавшее из Версаля в Париж, обнаружило необходимость защищать свои заседания от напора толпы[347]. Закон вменял общинным властям право и обязанность в случае угрозы общественному спокойствию (tranquillite) объявлять, что военная сила (force militaire) немедленно будет применена для восстановления общественного порядка (ordre). На общинные власти возлагалась ответственность за все последствия возможного промедления. Военное положение считается объявленным, когда в главном окне городской ратуши вывешивается красный флаг. Одновременно общинные власти просят командиров Национальной гвардии, т. е. отрядов гражданской обороны, а также жандармерию или регулярные войска об оказании вооруженной помощи. По сигналу красного флага все народные сборища (attroupements), с оружием или без, становятся уголовно наказуемыми и должны быть разогнаны с применением вооруженной силы. Реквизированные подразделения (Национальная гвардия, жандармерия или регулярные войска) обязаны под командованием своих офицеров и в сопровождении по крайней мере одного общинного чиновника незамедлительно выступать к месту таких скоплений, причем тоже под красным флагом. Чиновник (а не офицер) должен спросить у собравшейся толпы, в чем причина скопления. Тогда толпа имеет право выделить шестерых человек, которые оглашают ее жалобы и прошения, остальные тотчас же должны, не оказывая сопротивления, отступить. Если этого не происходит, то общинные чиновники громкими призывами предлагают им разойтись по своим квартирам. Требование звучит так: «Уведомляем, что объявлено военное положение, что все скопления народа считаются противозаконными, если граждане не разойдутся, будет открыт огонь» (avis est donné que la loi martiale est proclamée, que tous att roupements sont criminels; on va faire feu: que les citoyens se retirent). Если толпа мирно отступает, то преследованию по чрезвычайной процедуре и наказанию подвергаются только зачинщики. Если же толпа уже совершила какие-нибудь акты насилия до либо во время оглашения этого требования или отказывается расходиться после того, как оно было оглашено в третий раз, то в ход пускается вооруженная сила. Правовое значение действий военных, которые начинаются после того как были выполнены эти формальные предписания, законом 1789 г. описаны вполне ясно, причем так, что описание это демонстрирует соответствие закона прежним разъяснениям относительно военного положения: «вооруженная сила разворачивается против бунтовщиков немедленно (т. е, в случае совершенных актов насилия или при отказе разойтись после троектратного призыва), причем никто не несет ответственности за события, которые могут при этом произойти» (la force des armes sera à l’instant déployée contre les séditieus sans que personne soit responsable des évènements qui pourront en re suiter). Об участниках сборищ, совершающих преступные деяния, сказано, что они подлежат наказанию в той мере, в какой «им удалось уйти от огня военных» (echapperont aux coups de la force militaire). Во всем этом регламенте исходят из того, что вся инициатива и все управление операцией остается в руках общинных властей (избранных гражданами), а военное командование является только послушной им исполнительной властью.

В декрете конституционно-учредительного Национального собрания от 23 февраля 1790 г. (Duvergier, I, 120) к общинным властям обращаются с призывом объявлять военное положение при всякой угрозе общественной безопасности и при наборе войск взаимно поддерживать друг друга. Декретом от 2 июня 1790 г. (Duvergier I, 235) общинам тоже вменяется обязанность по поддержанию общественной безопасности и порядка, все добропорядочные граждане (honnetes gens) должны содействовать им в обезвреживании нарушителей общественного порядка, последних следует объявить врагами конституции, Национального собрания, народа и короля, они подлежат аресту и должны быть наказаны по закону, но все это «без ущерба исполнению закона о военном положении» (sans prejudice de l’execution de la loi martiale). Национальная гвардия, жандармерия и войска должны идти навстречу прошениям административных органов, чтобы пресечь нарушения общественного спокойствия и следить за уважением к законам. Наряду с этим уже вводятся чрезвычайные суды, коим в виде комиссарского поручения передается принятие решений о мятежах и тому подобных преступлениях[348]. О том, что Национальное собрание само просит короля отдать требуемые приказы его военачальникам и комиссарам, уже упоминалось выше[349].

Когда восстание начало разрастаться, закон о военном положении был расширен в том смысле, что там, где общественному спокойствию угрожают повторные беспорядки, военное положение объявляется на длительный срок и остается в силе на всем его протяжении. В течение этого времени, пока военное положение не будет снова официально отменено, все собрания остаются под запретом. Одновременно с этим добавлением вышел закон от 26 июля 1791 г. против народных сборищ, который регламентировал полномочие гражданских властей мобилизовать для разгона таких сборищ вооруженную силу и обязывал каждого гражданина при известных условиях содействовать подавлению мятежей[350]. На общины возлагается ответственность за ущерб, нанесенный массовыми беспорядками. Но важно, что теперь начинает сказываться неизбежное следствие чрезвычайного права, и тот, кто его осуществляет, принимает и решение о том, наличествуют ли его предпосылки: в некоторых особенно неотложных случаях вмешательство вооруженной силы может теперь происходить и без реквизиции, особенно в случае разбоев и грабежей. Если волнения охватили целый департамент, то король отдает под ответственность министров приказы, необходимые для восстановления порядка, и обязательно извещает о принятых им мерах Законодательное собрание или же, если его заседания в данный момент не проводятся, немедленно велит его созвать. Эти определения закона (ст. 30, 31) вошли в конституцию 1791 г. (раздел IV, ст. 2). В этом законе вновь воспроизводится характерное определение, что если в соответствии с указанными в нем предпосылками (призыв разойтись) военная сила оказывается на деле применена против мятежников, то ответственности за возможные при этом последствия никто не несет (ст. 27).

В законе от 26 июля 1791 г. об осадном положении речь не ведется, хотя вопрос об état de siège был незадолго до этого урегулирован законом от 8 июля. Здесь дело рассматривалось, конечно, в совсем иной связи, нежели в отношении пресечения беспорядков и восстановления общественной безопасности. Закон от 8 июля касается главным образом военно-технических вопросов, а именно содержания и классификации военных позиций и постов (places de guerre et postes militaires), которые подразделяются на три класса, полицейского надзора за укреплениями, служебных отношений между офицерами, расквартирования подразделений, сооружения долговременных укреплений и возмещения за неизбежное при этом вторжение в права частной собственности и т. п. Об осадном положении речь заводится в связи с тем, что помимо прочего тут регламентируются и взаимоотношения между военными и гражданскими властями в укрепленных пунктах. Закон содержит точное перечисление укрепленных позиций и пунктов, для которых он будет иметь силу (109 укрепленных позиций и 59 военных постов). О том, что военное или осадное положение может быть введено в других местностях или округах, речь не ведется, равно как и о посягательствах внутренних врагов, бунтовщиков и мятежников. Различаются три «состояния» (etats), в которых может пребывать каждый из названных укрепленных пунктов: состояние мира (etat de paix), состояние войны (etat de guerre) и состояние осады (état de siège). В мирном состоянии военная инстанция имеет властные полномочия только в отношении войсковых подразделений и только в вопросах, непосредственно касающихся военного дела, в остальном полицейский надзор подлежит исключительно ведению гражданских властей. В состоянии войны гражданские органы сохраняют свои полицейские полномочия, однако комендант может испрашивать у них принятия мер, касающихся охраны порядка и полицейского надзора, если такие меры нужны в интересах военной безопасности в данном пункте. При этом он должен предъявить гражданским властям решение военного совета крепости (conseil de guerre), в силу чего ответственность с этих властей снимается. Наконец, в состоянии осады все правовые полномочия гражданских властей, насколько они касаются поддержания внутреннего порядка и полицейских мер, переходят к коменданту, который и осуществляет их под свою личную ответственность. При этом речь идет не об исполнительных полномочиях, скорее, коменданту отходят все конституционные полномочия всех гражданских властей. Ему должны быть доступны те же самые правовые возможности, что имеются у той или иной гражданской инстанции, в чью компетенцию входит поддержание общественного порядка и безопасности. Это не передача исполнительной власти в современном смысле слова, скорее тут подразумевается, что военный командующий сам исполняет всю совокупность полномочий. Запросы к гражданским властям, имеющие место в случае etat de guerre, тут не упоминаются. Только в декрете 1811 г., о котором речь пойдет ниже, предусматривается, что командующий должен уступить свои полномочия гражданской власти. Поэтому, в отличие от комиссара Конвента, комендант крепости не вмешивается своими запросами в сторонние компетенции, он уполномочен лишь самостоятельно делать все то, что в другом случае могли бы сделать гражданские власти, но только «в порядке исключения» (exclusivement), как сказано в законе. Все это регламентирование становится понятным лишь в том случае, если принять во внимание осадное положение, о котором здесь идет речь, фактически представляет собой состояние крайней опасности с детально описанными предпосылками: как только укрепленная позиция оказывается отрезана от всех внешних связей (конкретные детали указываются в законе), осадное положение вступает в силу само собой[351]. Военное же положение объявляется, причем по решению Законодательного собрания, о котором ходатайствует и которое обнародует король, или же, если введение военного положения необходимо, когда заседания законодательного органа не проводятся, его объявляет сам король, а позднее подтверждает Законодательное собрание (ст. 8, 9). Основание такого регламента состоит в том, что следствием военного положения является право военных властей адресовать запросы властям гражданским, а кроме того становится допустимым такое вмешательство в права частной собственности, как осуществляемый без возмещения снос зданий, находящихся вблизи от укрепленного пункта (ст. 31, 32). В экстренных случаях закон вообще позволяет коменданту, когда он не может получать приказы от короля, принимать все необходимые для обороны меры на основании постановления военного совета (ст. 37). Чисто фактический характер всего этого регламентирования очевиден сам по себе. Слово etat означает здесь фактическое состояние, из которого вытекают ситуативно-технические следствия, признаваемые действенными согласно праву. Осадное положение крепости, как и состояние обороны (etat de defence) или состояние готовности войскового подразделения (etat de requisition permanente), является чисто фактическим состоянием военно-технического рода. Если его объявляет военный командующий, то в правовом отношении это равнозначно ситуации, когда человек, действующий в рамках вынужденной самообороны, обращает внимание своего противника на то, что он собирается воспользоваться правом на необходимую самооборону. Осадное положение еще не стало здесь исходным пунктом тех вымыслов, с помощью которых позднее были выведены известные правовые следствия[352].

Якобинцы были жесткими противниками закона о военном положении, хотя бы потому, что освободившиеся от оков народные массы, благодаря которым они и получили свою власть, могли быть ограничены этим законом в своих действиях. Но наряду с этой общей причиной, в силу которой любая политическая оппозиция становится противником институтов, стоящих на страже существующего строя, loi martiale дал общинным властям (по конституции 1791 г. они имели в те времена широкие полномочия по самоуправлению) возможность распоряжаться вооруженной силой. Общинные власти могли поставить вооруженные силы на службу своему федералистскому стремлению подавить сосредоточившееся в Париже радикально-революционное движение[353]. 23 июня 1793 г. Национальный конвент отменил военное положение одной фразой[354]. В его распоряжении были комиссары, революционное законодательство и революционные трибуналы, которые могли покончить с врагом, соблюдая судебные формальности. Осадное положение Конвент сохранил как чисто военный институт. Поворотный пункт в истории этого понятия достигается в силу того, что теперь помимо укрепленных пунктов в осадное положение могут попадать и другие районы, причем одновременно (ибо само по себе первое из сказанного могло быть обусловлено всего лишь техническим развитием) место фактического осадного положения заступает «объявление» осадного положения как обоснование некоей правовой фикции. Разницу можно ясно увидеть, сравнив два закона, вышедших до и после государственного переворота, совершенного радикальными членами Директории 18 фрюктидора V г. (4 сентября 1797 г). Государство милитаризировалось (как 13 вандемьера, так и 18 фрюктидора были делом рук военных[355]), и этому соответствовало то, что основанием регламентирования стало понятие из военной сферы. Закон от 10 фрюктидора V г. (27 августа 1979 г.) распространяет применение военного и осадного положения на общины «внутри страны». От законодательного органа Директория получила полномочие объявлять военное (но не осадное) положение. Практически это означает, что военный командующий становится комиссаром – правителем общины, объявленной находящейся на военном положении, и более уже не подчиняется руководству гражданских властей, как это происходит по закону о военном положении. Осадное положение остается конкретным фактом, общины оказываются в осадном положении, как только войска неприятеля или бунтовщики (тут вновь всплывает «внутренний» враг) отрежут их от сообщения с остальным миром. Сразу же после удавшегося государственного переворота 18 фрюктидора Директория автоматически, т. е. без опосредования законодательным органом, получила полномочие «вводить в той или иной общине осадное положение» (de mettre une commune en état de siège). Благодаря этому правительство имело возможность вводить осадное положение, если считало это необходимым. Формальный акт правительственного заявления приходит на смену фактическому исключительному случаю. Понятие приобретает политический смысл, военно-технический образ действий ставится на службу внутренней политике.

Следствие было еще тем же, что и после приятия закона 1791 г: военный командующий распоряжался относительно того, что он считал необходимым в интересах проведения военной операции. В той мере, в какой речь не шла о военной акции, он не имел в отношении граждан никаких иных полномочий, кроме тех, которыми обладали и гражданские власти. Для расширения этих полномочий режиму Директории удалось сформировать понятие, имя которого не имело того же успеха, что и понятие «осадного положения», но зато стало одним из наиболее достопримечательных изобретений в борьбе с политическими противниками. Рядом с «состоянием осады» (état de siège) появляется «состояние гражданских волнений» (etat de troubles civils). Если департамент, кантон или община очевидным образом находились в таком состоянии, то в соответствии с законом от 24 мессидора VII г. (12 июля 1799 г. – Duvergier. XI, 297) Директория могла предложить законодательному собранию объявить состояние гражданских волнений. Благодаря этому допускались следующие меры: сторонники эмигрантов и прежней знати, родственники «злодеев и главарей банд» (как мужчины, так и женщины) во всех случаях считались ответственными за убийства и разбои и брались в заложники. При каждом убийстве патриота четверых заложников депортировали, на остальных налагались штрафы и т. п. Выявленные главари банд, на которых составлялся реестр, привлекались к особым военным судам (commissions militaires) и могли быть незамедлительно приговорены к смерти (ст. 39). 22 брюмера VII г., сразу же после совершенного Наполеоном государственного переворота, этот закон был снова отменен (Duvergier: XII, 5).

Зато конституция от 22 фримера VIII г. (13 декабря 1799 г.) привнесла новый момент в развитие – временное прекращение действия конституции (la suspension de l’empire de la Constitution). Согласно статье 92 его можно объявить для всех районов и на столь длительный срок, сколь долго вооруженные мятежи и волнения будут угрожать безопасности государства (surete de l’Etat). Действие конституции временно приостанавливается особым законом, а в неотложных случаях, когда законодательный орган не проводит своих заседаний, – правительством, которое затем должно незамедлительно созвать Законодательное собрание. Организационное постановление сената от 16 термидора X г. (4 августа 1802 г.) упоминает временное прекращение действия конституции среди полномочий сената (ст. 55). Об осадном положении не говорится ни в этом постановлении, ни в конституции VIII г. Таким образом, связь этого понятия со временным прекращением действия конституции еще не была установлена. Полномочие объявлять осадное положение приписывалось правительству на том основании, что оно же распоряжается вооруженными силами и может объявлять войну[356]. Известны лишь немногие случаи, когда объявлялось осадное положение[357]. Напротив, постановлением от 7 нивоза (.Duvergier, V, 56) и законом от 23 нивоза VIII г. действие конституции приостанавливалось в Вандее. Военачальник, командированный туда для подавления восстания, был наделен полномочием объявлять мятежные общины находящимися вне конституции (hors de la constitution), отдавать распоряжения под страхом смертной казни, взымать под видом штрафов чрезвычайные налоги и т. п. Правительство ввело чрезвычайные суды (Duvergier: V, 66). Наполеон не использовал осадное положение в качестве средства политической борьбы[358].

Зато он расширил содержание осадного положения и декретом от 24 декабря 1811 г. укрепил его политическую значимость. С политической точки зрения это была подготовительная мера перед походом на Россию, имевшая военный характер. И все же при издании этого декрета уже принималось в расчет, что в аннексированных областях возможны беспорядки среди немецкого населения. Стало быть, тут уже задумывались о внутреннем враге. Регламент касается, главным образом, организации и службы в укрепленных пунктах, как и в законе 1791 г., из которого было, в частности, заимствовано и подразделение на мирное, военное и осадное положение (ст. 50 и след.). Военное положение вводится императорским декретом, если обстоятельства требуют того, чтобы военная полиция приобрела большую действенность и эффективность (ст. 52). Осадное же положение определяется (determine) декретом императора или же (!) самой осадой, мощной атакой, нападением, внутренним восстанием, наконец, непозволительным скоплением народа в окрестностях крепости. В этом регламентировании важно то, что формальное объявление в форме декрета ставится рядом с фактическим положением дел (осада, нападение). Следствием военного положения, согласно статье 92, является то, что национальная и местная гражданская самооборона переходит под командование военачальника (губернатора или коменданта), что гражданские власти не могут отдать ни одного распоряжения, не условившись прежде этого с военным командующим, что, наконец, гражданские власти должны издавать все полицейские постановления, которые военачальник сочтет необходимыми в интересах безопасности укрепленного пункта или общественного спокойствия. Но к этому надо добавить широкие полномочия, которые военачальник может использовать по своему усмотрению, привлечение к строительству оборонительных сооружений, выдворение посторонних, подозрительных лиц и «иждивенцев» (bouches inutiles), наконец, общее полномочие на принятие всех мер, отвечающих интересам обороны, и на устранение всех препятствий, мешающих обороне и передвижению войск (ст. 93–95). Здесь всецело господствует представление о том, что и без временного прекращения действия конституционных определений в интересах военной операции будет оправдано любое вмешательство в гражданские права и свободы. Осадное положение имеет своим следствием то, что военный командующий начинает председательствовать во всех гражданских инстанциях, чья деятельность может быть использована в целях поддержания общественного порядка и осуществления полицейского контроля, и что он сосредоточивает в своих руках всю ту власть, которой эти инстанции располагают. Он может применять ее сам или по своему усмотрению «делегировать» ее гражданским инстанциям, которые, однако, в дальнейшем применяют ее в районе крепости или блокады от имени военачальника и под его присмотром (surveillance). Допускается, таким образом, что существует собственное, а вовсе не выведенное из передачи гражданских полномочий право военного командующего, которое вследствие этого не является и всего лишь суммой компетенций гражданских властей, в чьи задачи входит поддержание общественного порядка и безопасности. Говоря вообще, военачальник должен регламентировать службу как всех военных, так и всех гражданских инстанций, причем ему не нужно принимать во внимание ничего другого, кроме «собственных секретных инструкций, передвижений врага и действий осаждающих»[359]. Он становится комиссаром, возглавляющим все властные инстанции, чьи компетенции и действия являются тем не менее всего лишь средством, служащим его операции, целиком подчиненной перспективам военной целесообразности и потому далеко выходящей за рамки гражданских компетенций. Передача исполнительной власти является не основанием права, принадлежащего военачальнику в общем и целом, а лишь административно-техническим средством для передачи в его руки властного аппарата. Поэтому ему отходят и судейские полномочия: в отношении всех преступлений, которые он не желает передавать на рассмотрение обычных судов, он может осуществлять police judiciaire (т. е. решать все вопросы уголовного преследования, включая следственный процесс) через посредство военного прево (prévôt militaire). обычные суды заменяются военными (ст. 103).

В те времена не помышляли о том, чтобы ради введения осадного положения приостанавливать действие конституции, хотя статья 92 конституции VIII г. такую временную приостановку предусматривала. Военное судопроизводство, как и прочие полномочия, отходившие военным властям, было средством достижения военных целей и потому частью операции командующего. Согласно статье 92, временное прекращение действия конституции означает, что неконституционное положение вводится в некоей определенной области, чтобы комиссар действия мог принять все меры, необходимые для достижения поставленной перед ним цели. Следовательно, временное прекращение действия конституции создает пространство для этих его действий, устраняет те правовые соображения, конкретный учет которых стал бы препятствием, не сообразным сложившейся ситуации. Но в то время как опала, объявление врагом народа, объявление вне закона, уголовное преследование означают прекращение правового состояния только в отношении самого объекта экзекуции, приведенное выше территориальное определение касается как виновных, так и невиновных. Как и при объявлении военного положения, тут можно действовать без всякой пощады. Именно такой смысл временного прекращения действия конституции по статье 92 вытекает из отданных в то же время распоряжений. До того как в соответствии с уже упомянутым законом от 23 нивоза VIII г. конституция была отменена в некоторых округах, вышло постановление от 7 нивоза VIII г. (28 декабря 1799 г. – Duvergier. XII, 56. Baudouin. II, № 3518), в котором повстанцам была обещана амнистия, но в то же время указывалось, что командующий правительственными войсками может лишить конституционных гарантий те общины, где восстание будет продолжаться, в результате чего они будут квалифицироваться как «враги французского народа». Такая коллективная ответственность содержала в себе правовое затруднение, которого не было, когда вне закона объявлялись отдельные лица. Если в дальнейшем, по закону 23 нивоза, военачальник получает полномочие применять смертную казнь, налагать любые штрафы и наказания и если в то же время вводятся военные суды, то выясняется, что охваченная восстанием область оценивается здесь как театр военных действий, хотя она по-прежнему остается внутренней областью, а населяющие ее жители – гражданами государства. Представление о том, что та или иная область находится вне конституционного законодательства (ст. 55 постановления сената от 16 термидора X г: «когда того требуют обстоятельства, сенат объявляет те или иные департаменты вне конституции» (le Senat… declare, quand les circons-tances 1 exigent, des departements hors de la Constitution)) и потому может рассматриваться в качестве театра военных действий, становится правовым основанием осуществляемой военачальником комиссарской диктатуры. Но несмотря на то, что при осадном положении по военным соображениям тоже возможно вмешательство в сферу гражданских свобод, приостановление действия конституции здесь не считалось необходимым, до тех пор пока больший вес имело представление о том, что осадное положение предназначается для борьбы с внешним врагом. Декрет 1811 г. должен был в связи с этим казаться антиконституционным, ведь он был ориентирован как раз на борьбу с внутренним политическим противником.

Впервые осадное положение упоминается в конституции только в 1815 г. Согласно статье 66 Дополнительного акта от 22 апреля этого года, в разделе «прав гражданина» право объявлять осадное положение в случае народных волнений (troubles civils) должно быть урегулировано законом. Основанием такого определения была практика наполеоновского правления, антиконституционные деяния которого были перечислены в декрете Охранительного сената (Senat conservateur) от 3 апреля 1814 г., объявлявшем о свержении Наполеона[360]. Но нельзя сказать, что именно осадное положение император использовал как средство внутриполитической борьбы. И все же, по опыту вторжения 1814 г., конституционное уложение, попыткой ввести которое был Дополнительный акт 1815 г., должно было урегулировать прежде всего этот вопрос. В случае гражданских волнений осадное положение можно было вводить только в соответствии с законом, т. е, при содействии народного представительства. Решение о применении вооруженной силы в военной операции, направленной против граждан собственного государства, не следовало отдавать на усмотрение императора, т. е. верховного главнокомандующего. Но временное прекращение действия конституции, как оно было предусмотрено в конституции VIII г, и сенатском постановлении X г, и по-прежнему сохраняло свою силу здесь еще не упоминается в связи с осадным положением, хотя именно нарушение конституционных прав (тут имелись в виду военные суды) было главным упреком, предъявляемым к регламенту осадного положения 1811 г. Как и в случае с loi martiale, здесь все еще господствовало представление о том, что, если в правовом отношении предпосылки военного вмешательства наличествуют, то за последствия такого вмешательства «никто не отвечает». Антиконституционными ощущались только военные суды, не только потому, что конституция гарантировала каждому гражданину возможность обратиться к «обычному судье» (juge naturel), но и главным образом потому, что здесь военачальник выступает не как солдат, а как судья, действующий по поручению. Противоположность между законом и поручением, т. е, в данном случае – армейским приказом, между обычной компетенцией гражданской и военной власти была наиболее спорным пунктом наполеоновских конституций. После поражения при Ватерлоо Судебная палата правила самостоятельно и 28 июня 1815 г. учредила правительственную комиссию, наделенную полномочием в целях обеспечения общественного спокойствия даже выходить за пределы законодательных определений, устанавливать надзор за подозрительными лицами, распространителями крамольных сочинений и т. п, и брать их под арест, не приводя в суд в предписанные законом сроки. Для подачи жалоб при Палате была создана особая инстанция. Изданным в тот же день законом Палата постановляла, что Париж находится на осадном положении, что соответствовало ситуации военных действий[361]. Тем же законом гражданским властям предписывалось продолжать исполнение своих обязанностей, а правительственной комиссии – принимать только особые меры по защите личности и собственности. Таким образом, военные полномочия должны оставаться строго ограниченными лишь военной операцией в узком смысле слова. До того, чтобы посредством формального приостановления действия конституции создать особое правовое основание для исключительных полномочий правительственной комиссии, дело не дошло.

Многочисленные законы правительства Реставрации, вмешивавшиеся в свободу личности и прессы, нашли сильное сопротивление судебных палат и народа[362]. Осадное положение было для этого правительства административно-техническим средством, подобным чрезвычайному положению, когда любой орган власти мог делать все, что казалось необходимым сообразно положению дел. Поэтому оно использовалось в борьбе против внутреннего врага. Показательна формулировка, примененная в мае 1816 г, в телеграфной инструкции Совета министров военному командующему о введении осадного положения в Гренобле: «Департамент Изер должен рассматриваться как находящийся на осадном положении. гражданские и военные инстанции обладают неограниченной властью» (le departement de Tlsere doit etre regarde en état de siège, les autorites civiles et militaires ont un pouvoir discretionnaire)[363]. Но теперь с этим связывалась борьба за конституционные гарантии, в частности за свободу личности и прессы.

В отличие от ссылающегося на исключительный случай чрезвычайного права эти свободы становятся проблемой суверенитета по аналогии с вопросом о благоприобретенных правах в сословном правовом государстве. Все стороны безоговорочно признают, что осуществление суверенитета связано с законным способом упорядоченными компетенциями. Но вопрос о jura extraordinaria majestatis или jura dominationis (см. выше. с. 33–35) в другой форме вновь возникает при проведении таких же различений между правовым способом упорядоченным. т. е. ограниченным. осуществлением суверенитета и все время скрыто наличествующей, в принципе неограниченной субстанцией всевластия государства. которая. отталкиваясь от определенного положения дел и руководствуясь ситуативно-технической целесообразностью. пробивает бреши в системе компетенций. Королевское правительство видело правовое основание всех чрезвычайных полномочий в статье 14 конституции от 14 июня 1814 г. Статья эта была озаглавлена «Формы королевского правления» и говорилось в ней о том, что король является главой государства. командует вооруженными силами. объявляет войну и заключает мир. назначает чиновников и отдает распоряжения, необходимые для исполнения законов и для безопасности государства[364]. Королевское правительство расценивало это не как предоставление комиссарских полномочий на случай крайней надобности, а как выражение своего суверенитета. Поэтому оно не считало антиконституционным отдавать даже такие распоряжения, которые шли вразрез с действующими законами и даже с самой конституцией, если только они, по мнению короля, были необходимы в интересах безопасности существующего строя. На политическом языке того времени это называлось «диктатурой». В действительности же это не была ни комиссарская, ни суверенная диктатура, а была всего лишь претензия суверенитета как принципиально неограниченной государственной власти, которая если и налагала на себя ограничения в силу обычного законодательства, то эти ограничения касались как раз того, что она считала нормальным состоянием. Монархический принцип, способный вбирать в себя столь разнообразное политическое и теоретическое содержание[365], в государственно-правовом отношении имеет здесь смысл различения ординарных, т. е. сформулированных в правовом регламенте и потому заранее описанных, и экстраординарных, т. е. касающихся непосредственного выражения неограниченной plenitudo potestatis, полномочий суверенитета. Только авторы, потерявшие всякое чутье к основной юридической проблеме учения о государстве, к противоположности между правом и осуществлением права, могут увидеть здесь, в различении между субстанцией суверенитета и его осуществлением, малосущественную схоластическую тонкость. Если суверенитет это действительно всевластие государства, а таков он для любого конституционного устройства, при котором разделение, т. е. разграничение властей, не доводится до конца, то правовое регулирование охватывает только вполне определенное содержание осуществления власти, а не субстанциальную полноту ее самой. Вопрос о том, кто распоряжается ею, т. е. кто принимает решение в случаях, не регламентированных в правовом отношении, становится вопросом о суверенитете. На этот суверенитет как на принципиально не ограничиваемое полномочие делать то, чего положение дел требует в интересах государственной безопасности, без оглядки на будто бы препятствующий этому конституционный порядок, ссылалась королевская власть Реставрации. Она, стало быть, брала учредительную власть в свои руки и не считала себя ее уполномоченным. Поэтому образ ее действий не был примером суверенной диктатуры. В 1830 г., во время обсуждения указов, изданных на основе такой точки зрения и приведших к началу революции и падению суверенной королевской власти, министр юстиции Шантлоз в своем выступлении заявил, что статья 14 не дает королю полномочий изменять конституцию, но зато дает полномочия охранять ее и защищать от изменений и что теперешняя ситуация делает необходимым проявление такой pouvoire supreme. Само собой, однако, понятно, что обладатель суверенитета в данном смысле слова не может иметь никакого другого интереса, кроме того, который состоит в поддержании существующего порядка. В заявлении министра далее говорится, что можно выйти за рамки законного порядка ради сохранения духа конституции. Одновременно речь шла и о pouvoir Constituante подобающей королю, а не народу[366].

[296] Duvergier. IV, 83, 98, 101, 114.

[297] Декреты от 28 марта, 11 мая, 15 июня и 22 июня 1792 г. (Duvergier TV, 107, 177, 253, 263, 277, 283).

[298] Duvergier. IV, 330. Baudouin. XXIII. P. 180.

[299] Duvergier. IV, 374. Baudouin. XXIV, 33. – В тот же день (Duvergier: IV, 376) были подтверждены полномочия колониальных комиссаров, а те, кто им противоборствовал, были объявлены предателями отечества.

[300] Duvergier. IV, 431. Baudouin. XXIV, 240.

[301] Декрет от 28 августа 1792 г. (Duvergier. IV, 445).

[302] Декрет от 29 августа (Duvergier. IV, 450). – Упоминаемое Оларом (Aulard. Histoire politique de la revolution française. P. 343) распоряжение законодательной власти о назначении четверых комиссаров для контроля над ходом уголовного преследования по делу о воровстве с мебельных складов (17 сентября 1792 г. (Baudouin. XXIV, 154)) для рассматриваемого развития не характерно. подобных комиссаров назначала уже и учредительная власть.

[303] Декреты от 20 и 21 сентября 1792 г. (Duvergier: V, 1–2. Baudouin. XXIV, 3–4).

[304] Например, комиссары, назначенные для задержания Паоли 2 апреля 1793 г. (Recueil. Ill, 35).

[305] Декрет от 4 апреля 1793 г. (Recueil. Ill, 63. см. также I, 356. II, 45).

[306] Recueil. Ill, 63.

[307] Recueil. I, 171. 246. 250. III, 49. 64 (Dumouriez. Ilf 49. Kellermann. I, 121, 138, 164. Custine. IV, 16 etc.).

[308] Recueil. Ill, 111, 120–121. II, 45, 46, 54. III, 62.

[309] Recueil. 1,243,265,309,404. II, 12. – Декретом от 16 апреля 1793 г. Конвент освободил от должности всех административных комиссаров и назначил 390 новых (см.: IV, 30).

[310] Recueil. I, 211, 264, 352, 364. III, 23, 40, 41, 52, 76–77.

[311] Recueil. I, 277. II, 31–32.

[312] Recueil. I, 245, 265, 271, 291, 404.

[313] Recueil. I, 113, 238. II, 577.

[314] Декрет Национального конвента от 30 ноября 1792 г. (I, 828, 341).

[315] Декреты Конвента от 24 сентября 1792 и 4 апреля 1793 г. (III, 62). Однократные прошения о мерах по восстановлению общественного спокойствия (II, 4. III, 10), составление и подача списков подозрительных лиц и даже «нерадивых» и «безразличных» (III, 41), ходатайства о строгом паспортном контроле (I, 253), прошения к органам военной администрации, особенно к войсковым комиссарам, прошения к генералу о созыве генерального штаба (III, 38) или о запрете войсковой капелле исполнять роялистские песни (I, 375), передача дел о распространении роялистских листовок военному трибуналу (I, 442). ходатайства перед революционным трибуналом (IV, 6. Custine). квалифицированные прошения, т. е. прошения, содержащие требование к властям самостоятельно выполнить то или иное действие (III, 13).

[316] Первоначально такие полномочия выдавались комиссарам особо, но впоследствии они действовали и без особых полномочий (I, 178, 198, 201, 226, 245, 263, 310, 351, 352, 362. II, 4, 17). Общие полномочия по отстранению от службы были предоставлены декретом от 26 января 1793 г. (I, 503. 2, 15), затем отстранения иногда осуществлялись и по решению Конвента (III, 47), далее, отстранения, сопровождавшиеся арестом чиновника (II, 387).

[317] В случаях особой нужды уже в октябре 1792 г. (I, 195). После предательства Дюмурье комиссары, состоявшие при армии, сразу передали командование новому генералу (III, 66). «комплектование» муниципалитетов (III, 8). Общие полномочия на новые назначения были предоставлены только декретом от 21 января 1793 г. (I, 503), но без права вновь назначать на должностные посты лиц, от них уже отстраненных (декрет от 1 апреля 1793 г… III, 7). назначены могли быть только те лица, чья «гражданственность» не внушала никаких сомнений (III, 7).

[318] Декрет Конвента то 26 января 1793 г. (II, 15) и от 1 апреля 1793 г. (III, 47–48): арест «всех подозрительных лиц, которые могут нарушить общественное спокойствие» (tous gens suspects qui pourront troubler la tranquillite publique). обязанность доложить Конвенту о происшествии в течение 24 часов. общие распоряжения о заключении под стражу, например, III, 41: в отношении служителей всех церквей, где звонили в колокола. Сюда относятся и многочисленные распоряжения о высылке, ограничения права проживания и т. п. В некоторых случаях комиссар сам играл роль судьи, чтобы исполнить постановление о том, что арестованного следует допросить в течение 24 часов. см. интересный доклад Фуше (II, 431).

[319] Могут приниматься меры и решения (mesures et (arrêtés), требуемые в интересах общественной безопасности, спокойствия и порядка. «все, чего потребуют обстоятельства» (се que les circonstances rendront necessaires (1,60,503. II, 15)) или «что они сочтут необходимым» (qu’il jugeront necessaires (I, 118)), или «что покажется им необходимым и безотлагательным для спасения государства» (qui leur paraitront necessaires et urgentes pour le salut de TEtat (I, 351, 355. II, 4. III, 6l)). они вообще должны использовать наилучшие, надежнейшие средства (II, 46) и т. д.

[320] Уже в декрете от 1 февраля 1793 г. (II, 41) сказано: все требуемые меры, «те же, что и при обеспечении общей безопасности» (тёте celles de sürete générale), так что они получают «беспредельную власть». см. также инструкцию от 7 мая 1793 г. (IV, 23).

[321] Декрет от 13 декабря 1793 г. (1,322). явно выраженный запрет выделять деньги из государственной казны или распоряжаться отчислениями на государственный долг (I, 259): отсюда запросы к Конвенту, с целью получить такие отчисления (I, 124. см. также VI, 321).

[322] Если не брать во внимание правление Парижской коммуны, то выражение «парижская диктатура» (dictature parisienne) подразумевает противостояние централизованной власти Комитета общественного спасения – всякого рода местной автономии и федерализму. Слово это употребляется здесь в том же смысле, в каком в федеративном государстве, например в Соединенных Североамериканских Штатах, употребляется выражение «законы диктата» (dictate laws), когда центральная государственная инстанция издает распоряжения, не считающиеся с самостоятельностью отдельных штатов, игнорируя тем самым их промежуточный, посредующий статус.

[323] Декрет от 5 фримера II г… выражение «властный мандат» см, в декрете от 16 августа 1793 г. (Recueil. VI, 327).

[324] Доклад Тальена из Шинона от 15 мая 1793 г. (IV, S. 212): «Меня не было в Шиноне, когда центральная комиссия (см. упомянутую выше инструкцию от 7 мая 1793 г.) обратилась ко мне с требованием оставаться невдалеке от этого департамента. Когда я об этом узнал, то открыто выступил против. Я ответил властям департамента, что при Республике было бы опасно придавать такое значение одному человеку и т. д.» (je n etais point ä Chinon, lorsque la commission centrale fit une adresse pour me demander que je restasse pres de ce departement. Lorsque jen connaissance, je la desapprouvais hautement. Je dis au departement, que dans une République, il etait dangereux de donner tant d’importance ä un homme etc.).

[325] С января по март 1814 г. каждый номер «Обозревателя» буквально переполнен сообщениями о деятельности этих экстраординарных императорских комиссаров.

[326] Bulletin. V serie. Т. I. № 49.

[327] Bulletin. VI serie. № 100.

[328] Королевский указ от 7 июля 1815 г. (Bulletin. VII. serie. Т. I. № 3).

[329] Bulletin. VII serie. Т. I. № 18

[330] См. выше, с. 118, прим. 4.

[331] Clode Ch. М. The administration of justice under Military and Martial Law. London, 1872.

[332] Слова Носке, произнесенные на заседании немецкого Национального собрания 9 марта 1919 г. Но приказ Носке (во время боев в Берлине в марте 1918 г.), гласивший: «Каждый, кто будет задержан противоборствующим правительственным войскам с оружием в руке, должен быть немедленно расстрелян», – им самим вновь расценивается как «указ военного времени» (Von Kieh bis Kapp. Berlin, 1920. S. 109 ff.).

[333] Clode. Op. cit. P. 165: «Если, как говорил покойный сэр Макинтош, судебная палата не может провести заседание или добиться исполнения своих постановлений, то необходимо найти ей какую-либо более грубую замену и использовать для этой цели армию, которая остается единственной общественной силой» (when it is impossible said the late Sir James Mackintosh for Courts of Low to sit or to enforce the execution of their Judgements than it becomes necessary to find some rude substitute for the and to employ for that purpose the Military which is the only remaining force in the community).

[334] Garner J. W. Revue de droit public. XXXV, 1918. P. 16.

[335] Случаи применения президентом закона 1795 г.: 181? г. (против вторжения врагов), 1861 г (Гражданская война), 1916 г. (против мексиканских набегов), 1917 г. (война с Германией). см. Gamer. Op. cit.

[336] Клоуд (op. cit., p. 162) приводит следующие высказывания Нейпира и Веллингтона: «Соединение в одном лице законодательной, судебной и исполнительной власти составляет суть военного положения, а само военное положение есть не более и не менее как воля армейского генерала. Он налагает наказание после процесса или без него, наказывает за преступления, объявленные таковыми или не объявленные в соответствии с каким-либо действующим законом или с его собственными распоряжениями» (The union of Legislative, Judicial and Executive Power in one person is the essence of martial law. and the martial law is neither more nor less than the will of the General of the army. He punishes either with or without trial, for Crimes either declared to be such or not declared by any existing Law or by his own orders). См. также ст. 3 инструкции, изданной на случай войны американским правительством в апреле 1863 г.: «Военное положение во вражеской стране заключается в приостановлении силами оккупационной армии действия уголовного и гражданского права, а также местной администрации и правительства и в замещении их военными мерами и предписаниями, равно как и в диктате общих законов в той мере, в какой военная необходимость требует такого приостановления, замещения и диктата» (Martial law in a hostile country consists in the suspension by the occupying Military Authority of the Criminal and Civil Law and the domestic Administration and Government and in the substitution of Military rule and force for the same, as well as in the dictation of general laws, as for as Military necessity requires this suspension, substitution and dictation).

[337] Wintorp W. An Abridgement of Military Law. 2 ed. New York, 1893. P. 329. Birkheimer W. E. Military Government and martial law, 1894.

[338] Только против них потому, что подсудность солдат рассматривалась как привилегированная подсудность. Так было на протяжении всего XVIII в. См.: Lünig. II, 1415. Ludovici I. F. Einleitung zum Kriegs-Prozess. 10 Aufl. Halle, 1771. P. 124. Winckler G.L. Opuscula minora. Vol. I. Dresden, 1792. S. 125–126. – У последнего автора связь правовых точек зрения с точками зрения целесообразности проступает как типичная на дисциплинарных основаниях. Даже когда в этих трудах речь идет о волнениях и мятежах, в виду всегда имеются солдатские бунты.

[339] Например, уголовное судопроизводство Иосифа II 1788 г. и, далее, § 500 австрийского Уголовного кодекса 1803 г. См. также: Kleinschrod. Über das Standrecht als kriminalrechtliches Verfahren. Neues Archiv des Kriminalrechts, 9. Halle, 1827. S. 275. – Отсюда были взяты данные для Роттек-Велькерского словаря (Rotteck-Welckersches Staatslexikon. Bd. 12. S. 421, статья К. Бухнера).

[340] Согласно § 132 второго раздела прусского закона об общем земельном администрировании, против определения и применения принудительных средств во всех случаях жалоба подается только в порядке надзора, в то время как против распоряжения о применении принудительных средств возможно такое же обжалование, как и против распоряжения, о принудительном исполнении которого идет речь. Если же полиция против воли соответствующего лица применяет непосредственное принуждение, не объяснив ему заранее, что именно от него требуется, то «фактическое достижение требуемого состояния наряду с применением того или иного принудительного средства включает в себя и (выраженное на деле) распоряжение о достижении такого состояния», т. е. на практике лицо, чьи интересы затрагиваются, не должно терять возможность обжалования из-за того, что полиция действует незамедлительно и via facti (постановление Высшего административного суда от 30 марта 1911 г, Pr. Verw.-Bl. Bd. 33, 1912. S. 199. см. также постановление от 24 сентября 1909 г, Pr. Verw.-Bl. Bd. 32, 1911. S. 346–348. Brauchitsch M. von. Verwaltungsgesetze. Bd. I. 22 Aufl. Berlin, 1918. § 132. Anm. 10. S. 263).

[341] Таково прошение против Дюмурье (Recueil. Ill, 32).

[342] Ludovici. Op. cit. S. 143–144. – Из статейного письма Фердинанда II: «А кто убежит с выплаченным жалованьем, тому отплатить без суда и следствия. его ославить подлецом и лишить свободы, охраны и сопровождения. Согласно английскому праву, если изменника (felon) нельзя иначе отвратить от бегства, он должен быть немедленно убит, и здесь материализуется представление о том, что своими поступками можно поставить себя во вне-правовое положение» (Wilßing. Der administrative Waffengebrauch. Wien, 1909. S. 106–107).

[343] Wilßing. Op. cit. § 2. S. 7 ff.

[344] Появившееся в 1634 г. апологетическое сочинение «Подробный и основательный доклад о предотвращении ужасного предательства Фридляндца и его приспешников»: «Сложив. далее. все разумные права, а прежде всего установления Священной Римской империи, в такого рода преступлениях. предательствах. враждебных действиях и по непрерывным доносам о вреде Величеству поскольку они оказались неопровержимы и поскольку дела нелегко привести к правовому состоянию или по каким иным причинам промедление грозило бы опасностью всей стране. постановили не требовать никакого нового процесса или сентенции. кроме как самого исполнения приговора, который здесь будет вместо сентенции, а каждому и в этом случае допустить. чтобы против очевидного врага отечества… привел приговор в исполнение». Любопытный ответ на это содержится в «Донесении из Парнассо» (см. выше. с. 107. прим. 74). р. XXIII: было бы противно международному праву делать подданных жалобщикамщ судьями и экзекуторами в отношении тех, кто над ними начальствует. иначе «жалоба и исполнение приговора слишком бы уподобились друг другу и исполнение даже предшествовало бы жалобе».

[345] 29 марта 1920 г. министр рейхсвера Геслер на 157-м заседании немецкого Национального собрания огласил воззвание руководства коммунистической революции в Дуйсбурге (от 25 марта). В воззвании говорилось: «Поддержание порядка и безопасности осуществляется силами народной обороны. Кто будет уличен в грабеже. разбое, воровстве и ростовщичестве. тот по закону военного времени будет расстрелян на месте».

[346] Весьма удачно замечание Штейнлейна (Steinlein A. Die Form der Kriegserklärung. München, 1917. S. 144): «Упор делается на форму объявления… Тот, кто убил человека, не может оправдываться тем, будто речь шла о дуэли, в которой первый выстрел и был вызовом».

[347] Duvergier. I, 62. Baudouin. I, 142. Проекты Мирабо и Тарже см.: Arch. Pari. IX, 444, 452, 472, 474.

[348] Ходатайство о том, чтобы сформировать суд из самого Национального собрания, чтобы он выносил приговоры по таким делам (оно обсуждалось в октябре 1789 г. одновременно с законом о военном положении), было отклонено по конституционным соображениям, связанным с учением о разделении властей. Робеспьер считал эти сомнения несерьезными (Arch. Pari. IX, 474). Декретом же от 21 октября 1787 г. (Duvergier: I, 63) парижский шатле был уполномочен принимать безапелляционные решения по всем жалобам о преступлениях против народа, до тех пор пока не был учрежден особый трибунал. впрочем, это «поручение» распространялось и на процессы против авторов крамольных сочинений (декрет от 31 июля 1791 г., Duvergier. I, 308). см. также декрет от 5 марта 1791 г. (передача вынесения приговора по некоторым правонарушениям орлеанскому трибуналу для принятия окончательного решения. – Duvergier. II, 289). В только что упомянутом декрете от 2 июня 1790 г. ряду председательских судов было передано право в первой и последней инстанции принимать решения по делам о мятежах с обязательным предоставлением Национальному собранию следственных и доказательных материалов.

[349] Duvergier. Ill, 162. Baudouin. XVI, 306: каждый гражданин уже по декрету от 28 февраля 1791 г. (Duvergier: II, 250) обязан (тоже по английскому образцу) прийти на помощь представителю общественной власти, если тому оказывается сопротивление и он произносит пароль «действую по закону» (force à la loi).

[350] См. выше, с. 175. – Департаментский комиссар в таких случаях тоже получает полномочие брать в свои руки полицейскую власть в том или ином городе и осуществлять надзор за исполнением законов (декрет от 8 июня 1790 г. – Duvergier. I, 243. беспорядки в Шлетштадте). Королевским комиссарам открыто предоставляется полномочие в тех городах, где оказывается сопротивление или властям активно мешают выполнять их служебные обязанности, запрашивать поддержку вооруженной силы и отдавать распоряжения о преследовании зачинщиков (декрет от 8 июля. – Duvergier. 1,274).

[351] Ст. 11: «Укрепленные позиции и военные посты будут находиться в состоянии осады» (les places de guerre et postes militaires seront en état de siège).

[352] Закон от 26 мая 1792 г. (Duvergier. IV, 208) объявляет военное положение (не осадное) для целого ряда укрепленных пунктов с формулировкой: «они будут находиться как бы на военном положении» (eiles seront сотте etant en etat de guerre) и указывает, далее, что генерал может объявить укрепление находящимся на осадном положении. Король наделяется полномочием добавить к укреплениям, перечисленным в законе 1791 г, другие укрепления, если они по своему положению (position) могут быть сочтены находящимися на военном положении. В статье 3 генерал армии наделяется полномочием «объявлять и оповещать, что те или иные посты, которые они оккупировали, находятся на военном положении» (a declarer et à faire proclamer que tels ou tels postes qudls occuperont sont en etat de guerre), если сочтет это необходимым в интересах безопасности или военно-полицейского надзора. Исключительно военно-техническое рассмотрение вопроса вытекает и из того, что закон не проходил стадию политических дебатов и был сразу передан на рассмотрение комитета по военным делам (Arch. Pari. XLIII, 617–618).

[353] Характерно, что Бональд как мэр города Мило (Роверг) организовал борьбу общин против мятежников, за что получил похвалу Национального собрания (21 августа 1789 г. – Arch. Pari. VIII, 466–467). Робеспьер выступал против военного положения (Arch. Pari. XI, 474). Луи Блан говорит, что против свирепого закона протестовал только один Марат, считавший, что пока народ еще занят сбиванием своих оков, такой закон не будет уместен. Кропоткин (Kropotkin. Die französische Revolution 1789–1793 / Hrsg, von G. Landauer. I. Leipzig, S. 155) упрекает Робеспьера в том, что тот не был принципиальным противником военного положения, а только требовал создания судебной палаты (см. выше, с. 203). Напротив, Филипп Буонаротти (Buonarotti Ph. Observations sur Maximilien Robespierre, 1842. Revue hist. d. 1. Rev. fr. Ill, 1912. S. 478) хвалит Робеспьера за то, что тот отверг жестокий закон о военном положении. Во время голодных бунтов, говорил Фабр Делеро 30 октября 1792 г. (Recueil. I, 211), нужно просвещать народ, а не прокламировать военное положение.

[354] «Национальный конвент постановляет, что военное положение отменяется» (La Convention nationale decrete que la loi martiale est abolie – Duvergier. V, 435. Baudouin. XXXI, 200). 24 июля 1793 г. представитель Национального конвента Альбит писал в своем докладе: коварный Мирабо создал закон о военном положении в лоне свободного народа. теперь мы обязаны уничтожить этот постыдный закон, пятнающий нашу правоту. военное положение должно быть подвергнуто всеобщему проклятию, красный флаг – разорван и т. д. (Recueil. V, 73–74).

[355] Официальными документами в подтверждение этому факту являются закон от 18 фрюктидора V г., по которому Директория получает полномочие вводить войска в «конституционный район» (rayon constitutionnel), и закон от 19 фрюктидора V г, заверяющий армейского генерала в том, что, сражаясь внутри страны, он служил Отечеству.

[356] Merlin. Repertoire universel et raisonne de jurisprudence. 3. Aufl. (1808). ГУ. P. 777. Teyssier-Desfarges. Revue de droit fran^ais et etranger. V (1848). P. 504.

[357] Упоминаемые Тессье-Дефаржем (p. 501) постановления от 17 прериаля VIII г. об осадном положении в Алансоне и Сарла, Бержераке и Остенде касаются отмены осадного положения.

[358] Полицейские полномочия, особенно «состояние контроля» (etat de surveillance), которые находились в его распоряжении, и чрезвычайные суды были достаточным средством, которое здесь нет нужды рассматривать в подробностях.

[359] Ст. 103: «Во время осадного положения губернатор или комендант регламентирует службу войск, Национальной гвардии и всех гражданских и военных властей, руководствуясь только своими секретными инструкциями, передвижениями врага и действиями осаждающих» (Dans létat de siège, le gouverneur ou commandant determine le service des troupes, de la garde nationale et celui des autorites civiles et militaires, sans autre regle, que ses instructions secretes, les mouvements de l ‘ennemi et les travaux de iassiegeant).

[360] Этот «акт о лишении прав» (acte de decheance) говорит, в частности, о нарушении принципа независимости судей и об антиконституционных (нарушающих статью 50 конституции VIII г), противозаконных случаях объявления войны (Мерлен (Merlin. Repert. 1807. Т. III. Р. 327) говорил о статье 50: «ее предписания больше не действуют» (ces dispositions ne subsistent plus), потому что в неявном виде они были отменены сенатским постановлением VIII г.). Императора упрекают в том, что он «забыл о разделении властей» (confondu les pouvoirs), распустил народное представительство и больше никогда его не созывал и т. п. Т. Рейнах (Reinach Th. Létat de siège. Paris, 1885. P. 102) говорит, что декрет от 24 декабря 1811 г. был основанием для смещения Наполеона, хотя он и не упоминается в официальном тексте Акта о смещении.

[361] La ville de Paris est en état de siège. Bull. VI. № 305, 304 (p. 291–293). Статья 52-бис проекта конституции от 29 июня 1815 г. устанавливает, что столица может быть объявлена на осадном положении только законом. таким образом, здесь даже при вторжении врага требуется содействие народного представительства («Монитер» от 1 июля 1815 г).

[362] См. мою статью о диктатуре и осадном положении (Schmitt С. Diktatur und Belagerungszustand // Zeitschr. f. d. ges. Strafrechtsw. Bd. 38, 1916. S. 150 ff.).

[363] Уравнивание гражданских и военных властей могло бы натолкнуть на мысль, что передачи исполнительной власти не происходит. Однако фактический ход событий говорит об обратном (см.: de Viel-Castel. Histoire de la Restauration. T. V. Paris, 1862. S. 91 ff.. Capefigue. Histoire de la Restauration. 3 ed. Paris. 1841. T. II. Ch. XI. P.119). «Монитер» об этом осадном положении ничего не говорит, о беспорядках в Гренобле сообщается только 10 мая 1816 г, после того как спокойствие было уже восстановлено и военная оккупация области предназначалась еще лишь для того, чтобы «обеспечить примерное наказание виновников». Насколько неопределенным было правовое состояние времен Реставрации. видно из того, что тогда рассматривался вопрос. действует ли до сих пор закон о военном положении 1789 г… в палате депутатов его действенность была подтверждена в июне 1820 г. Дювержье полагает (Coll. I. Р. 62. note). что, если бы он уже не действовал. разумно было бы ввести его снова.

[364] Le Roi est le chef supreme de l’état, il commande les forces de terre et mer, declare la guerre… et fait les reglements et ordonnances necessaires pour l’exécution des lois et la sürete de l’état.

[365] Обсуждая сочинения Г. О. Мейснера (Meisner Н. О. Über die Lehre vom monarchischen Prinzip. Breslau, 1913) и Г. Майера (Maier H. Die geistesgeschichtlichen Grundlagen des konstitutionellen Theorie. Tübingen, 1914), Вольцендорф высказался о систематической и методической противоположности между государственно-теоретическими конструкциями и политическими идеями (Arch. f. öff. Recht. Bd 34. 1915. 477 ff.). Его высказываниям присуще основополагающее значение, хотя в силу вызвавшего их повода они остались всего лишь наброском.

[366] Заявление это опубликовано у Капфига (Capefigue. ГЕигоре depuis Favenement du Roi Louis Philippe II, Brüssel, 1845. T. II. P. 64. pouvoir constituant – p. 72).