Диктатура: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Важность этих рассуждений Бодена заключается не только в том, что в них было политически осмыслено значение комиссара в формировании новой организации государства. Боден не заметил того обстоятельства, что комиссар был орудием утверждающегося абсолютизма государей, и исторически это можно объяснить тем, что только при Генрихе IV королевские комиссары с широкими полномочиями приобрели большее политическое значение[117]. Макиавелли был в практическом отношении более прозорлив, когда рекомендовал государю, желающему установить неограниченную власть, всегда править самому, а не через «магистратов» (гл. 9, заключительный абзац). потому что с последними он всегда зависит от воли должностных лиц, которые легко могут захватить власть (lo stato) и перестать повиноваться. Следуя своей манере излагать мысль, довольствуясь намеками, Макиавелли не останавливается на этом предмете подробнее и не говорит здесь о комиссарах. Противоположность между комиссарами и магистратами как ординарными должностными лицами была систематически развернута только Боденом, упорядочившим обширный материал сообразно всеобщим понятиям учения о государстве. При этом Боден с таким нажимом подчеркивает формальное различие в правовой основе – с одной стороны закон, с другой стороны указ (он говорит даже об особых формальностях при издании закона или указа: различаются вводные статьи, для комиссара грамота (lettre patente) запечатывается не зеленым, а только желтым воском и т. п.), – что можно подумать, будто тогда уже было разработано формальное понятие в духе новейшего государственного права, напоминающее различие между законом в формальном и законом в материальном смысле, как оно используется в политическом учении позитивизма. Но это различие у Бодена не имело места хотя бы уже потому, что он не разделяет взглядов такого юридического позитивизма, ему неведом закон, оторванный от идеи справедливости. Государство у него, несмотря на введенное им понятие суверенитета, есть правовое государство, законы которого не просто издаются и отменяются по чьему-либо произволу, подобно каким-нибудь регламентациям или другим проявлениям власти. Хотя Боден борется с монархомахами, он все же видит, что в осуществляемой Макиавелли технизации права заключена некая пагуба, гнусный атеизм, который он отвергает как недостойный. Поэтому Боден никогда не согласился бы с тем, что воля суверена может возвести в ранг закона любой произвольный тезис. Это для него было бы уже не государство, а тирания. Но тогда и разница между чиновником и комиссаром не может основываться только на чьем-либо волевом распоряжении. Скорее, тут подразумевается монархическое правовое государство, которое с принципиальным уважением относится к существующей организации государственной службы и благодаря этому создает иерархию строго определенных чинов и содержательно разграниченных компетенций. На том основаны и дальнейшие отличительные признаки: ординарное и экстраординарное, постоянное и временное. Противопоставление «постоянного» и «временного» (trait perpetuel и occasion) служит тому подтверждением, ибо сам по себе аргумент Гроция, по-видимому, все-таки подсказывал Бодену, что при рассмотрении правовых понятий длительность, tempus, не может иметь концептуального значения. Согласно Бодену, содержание комиссарской деятельности должно быть различным в зависимости от положения дел, selon loccasion qui se presente[118], поэтому диктатор назначается, «когда того требует дело» (si res ita postularet). Теперь должно стать понятно, почему Боден именно отсюда делает вывод, что комиссар, в сравнении с ординарным чиновником, должен обладать меньшей свободой действий и не иметь собственного мнения.

Здесь Боден конечно же в первую очередь связан историческими представлениями современной ему французской монархии. Он перечисляет множество примеров комиссарской деятельности, не выделяя в ней различных видов, потому что все, что делает комиссар, по его мнению, одинаково основывается на данном ему поручении, commissio, которое может быть в любой момент отменено. Было бы полезно, отталкиваясь от Бодена, но с большей точностью, чем это делал он, провести различие между служебным положением функционера в государстве и содержанием его чиновной деятельности. То, что эта противоположность не осталась Боденом не замеченной, видно уже из того, что он особо упоминает, что и чиновнику может быть, как комиссару, поручено какое-либо дело. Отличие ординарной чиновничьей деятельности от поручения (commissio) заключается, стало быть, в том, что первая обладает описанным в законе и потому заранее в общих чертах определенным содержанием, благодаря чему она оказывается оторвана от места и времени, от occasion, т. е. от особых обстоятельств конкретного случая. Но в силу этого ординарный чиновник оказывается связан законом, и решение, принимаемое им в каждом отдельном случае, является лишь конкретизацией решения, в общих чертах уже заранее предусмотренного законом. Напротив, каково будет решение комиссара, еще только определяется отдельным случаем. Создается, таким образом, впечатление, будто комиссар менее стеснен в своих действиях, более свободен, чем ординарный чиновник, коему не разрешено выходить за рамки деятельности, нормированной законом. Причина, по которой Боден, несмотря на это, называет чиновника свободным, а комиссара зависимым. заключается в том, что в рассмотрение объективного содержания вмешивается представление о служебном положении государственного функционера. В силу того, что основанием деятельности ординарного чиновника выступает закон, оноказывается более независимым от суверена, который ничего не может изменить в содержании этой деятельности, не отменяя закона, в то время как комиссар. подобно частному уполномоченному во всякой мелочи остается зависимым от указаний заказчика. Та относительная самостоятельность. которая содержится в описываемой законом компетенции И, если и не прямо по праву то хотя бы косвенно отводится должностному лицу у комиссара отсутствует. С внешней стороны полномочия комиссара могут быть сколь угодно широки, но он всегда остается непосредственным орудием чьей-то чужой воли. Можно даже сказать, что связанность законом только и делает чиновника независимым, и эта независимость тем шире, чем больше он занят исключительно применением закона к тому или иному отдельному случаю[119].

Но поскольку комиссар является «публичным лицом», он с необходимостью имеет не только поручение, но и направленное вовне полномочие, ведь с помощью государственного авторитета он воздействует не на того, кто возложил на него поручение и перед кем у него нет прав на свою деятельность. воздействие это направлено вовне, на третьих лиц, граждан собственного государства или чужестранцев. Частноправовые аналогии, играющие такую большую роль у Бодена и даже вплоть до XIX в., связаны не только с поручениями, но и с полномочиями, с представительством. При этом выясняется, что Боден не проводит границы между совершенно различными видами комиссарской деятельности и трактует их одинаково. Санитарный инспектор, определяющий свежесть мяса, многочисленные полицейские комиссары и административные уполномоченные, генерал, на которого возложено проведение военных операций, посланник, диктатор – все они для него в равной степени комиссары. И конечно же их деятельность всегда основывается только на поручении суверена, а не на общем определении закона. Но ведь содержание их деятельности различно, а следовательно, существенно отличаются Друг от друга и их полномочия. Санитарный эксперт и многочисленные административные уполномоченные, пока они по своему служебному положению действительно являются комиссарами, – ведь в ходе исторического развития они чаще всего становятся ординарными чиновниками и сохраняют прежнее именование только в силу исторической традиции, – выполняют функции, которые столь же регулярны и в такой же мере могут регулироваться общими предписаниями, что и функции ординарного чиновника, чью службу тоже ведь можно рассматривать в комиссарском аспекте. Такого рода комиссаров, чья деятельность не связана ни с какими особыми полномочиями, лучше всего называть «комиссарами по службе» [Dienstkommissare]. содержание их деятельности описывается общими предписаниями. Если же речь идет об исполнении какого-нибудь одного дела или нескольких особых дел, то такой комиссар называется «комиссаром по делам» [Geschäftskommissar], и его полномочия в каждом отдельном случае зависят от воли заказчика. Примером комиссарской деятельности этого вида является деятельность комиссара-переговорщика. Именно для посланника (который является комиссаром по делам, если в силу регулярного характера своих служебных дел не заслуживает звания служилого комиссара) Боден делает первое исключение из своего утверждения о том, что комиссар ограничен в своем «собственном мнении» (discretion), замечая, что все тут бывает по-разному «в зависимости от лица» (selon les personnes, р. 388). Диктатор же является комиссаром, чьи полномочия имеют совсем иной характер, нежели у служилого комиссара или комиссара по делам. Здесь заинтересованность в результате, которого нужно достичь, оказывается настолько велика, что правовые препятствия, стоящие на пути к достижению успеха, при необходимости (о каковой решение принимает сам комиссар) могут быть устранены. В интересах цели, достигаемой диктаторскими действиями, сам диктатор получает полномочия, существенное значение которых заключается в устранении правовых барьеров и в дозволении вмешиваться в права третьих лиц, когда такое вмешательство необходимо судя по положению дел. Таким образом, законы, на которых основываются права этих третьих лиц, вовсе не упраздняются, а просто в том или ином конкретном случае разрешается действовать без оглядки на эти права, если положение дел требует этого для выполнения действий. Не издается и никакой позитивный закон, фактологически в общих чертах описывающий такое вмешательство как компетенцию диктатора, скорее, допускаются некоторые «исключения, сообразные положению дел», – понятие, которое логически противоречит принципу общего регулирования посредством закона. Такая разновидность комиссара будет в дальнейшем называться «комиссаром действия» [Aktionskommissar]. Диктатор – это комиссар действия как таковой. Его статус не может быть объяснен ни в рамках формального способа рассмотрения, которым пользуется новейшее позитивистское учение о государстве, ни с помощью проводимого Боденом формального различения закона и указа. Ведь диктатор, как его понимает Боден, по своему понятию с необходимостью является комиссаром, в правовом отношении для его деятельности существенно то, что она может быть выполнена только комиссаром и никем другим. Таким образом, здесь суверен уже не может по своей воле издать закон или указ. Закон, обосновывающий компетенцию ординарного чиновника, согласно Бодену, включал бы в себя общее описание содержания этой компетенции. Но закон, в содержании которого говорится, что произойти может решительно все, чего потребует положение дел, был бы чем-то прямо противоположным регулированию компетенций, это было бы упразднение всех компетенций и правовых барьеров. Диктатура не может быть ординарной службой и «постоянной функцией» (munus perpetuum). Если бы она приобрела «постоянный характер» (trait perpetuel), то диктатор не только обладал бы правом на свой чин, он стал бы сувереном и уже не был бы диктатором, поскольку Боден не допускает существования суверенной диктатуры. Даже там, где закладываются основы новой государственной организации, он всегда предполагает, что пост суверена уже учрежден. Боден отмечает, что в начале своего развития все государства используют не ординарных чиновников, а комиссаров и что при любой реорганизации государства, при любой «реформации» приходится прибегать к услугам экстраординарных уполномоченных «ради наведения порядка в республике» (reipublicae constituendae causa), затем, впрочем, чтобы в ходе дальнейшего развития комиссар превратился в ординарного чиновника (р. 378, 379, 392, 393). И этих комиссаров, заново учреждающих государство, Боден тоже не отделяет от всех остальных.

Введенное Боденом различение двух видов государственной деятельности имело своей предпосылкой явную противоположность закона и указа и при дальнейшем развитии абсолютизма с необходимостью становилось беспредметным, потому что в государственной доктрине абсолютизма всякое проявление государственной власти по существу и в равной мере основывается только на воле государя. По этой причине важное открытие Бодена забылось, хотя его понимание суверенитета имело некоторый успех. К нему не возвращались даже те авторы, которые боролись против абсолютизма с его беззаконными «комиссиями». Когда в XVII в. Алджернон Сидни упоминает о диктатуре, он делает это не для того чтобы предъявить своему политическому противнику, абсолютизму, упрек в том, что он, абсолютизм, является диктатурой, а потому, что диктатура сохраняет для него традиционное, классическое значение и представляет собой институт, характеризующий свободную римскую республику[120]. Что касается Локка, выводы которого, как едва ли у кого другого, основываются на исключительной значимости права и на безразличии ко всего лишь фактическому могуществу, то понятию диктатуры, по-видимому, нет места в такой системе, где все сводится к простому «или-или»: право или бесправие, закон или деспотизм, согласие народа или насилие. Власть фактов для Локка бессмысленна. то, что является только властью и только фактом, права как раз не касается. Не сообразующаяся с законом, только фактическая сила есть нечто звериное (the way of beasts). Тут и король ничего не может изменить своими приказами или поручениями. В связи с этим Локк выдвигает тезис, который и ныне признается английским правом и исторически может быть объяснен борьбой против комиссаров, служащих орудием абсолютизма: ни одно действие подчиненного нельзя извинить, ссылаясь на поручение монарха, оправдать его может только закон, основанный на согласии народа, не «поручением» (commission), а законом создается государственный авторитет (the law gives authority)[121]. Когда Локк в конце XVII в. писал эти слова, английский абсолютизм был уже повержен, а вопрос о королевских комиссиях решен Биллем о правах[122]. Но понятие commission вновь возникает у Локка в другом месте, где можно видеть, насколько не проста его будто бы вполне понятная система. Ему известна одна королевская прерогатива, которая должна состоять в том, чтобы «вне всяких правил» (without a rule) блюсти общественный интерес («О государственном правлении», § 166). Законодатель, по словам Локка, не в силах предусмотреть всего (этот тезис унаследован от древних учений о равенстве (aequitas, erneue eia)). Поэтому тот, кому в целях исполнения закона отдана фактическая власть в государстве, должен, согласно общим принципам естественного права, хотя первоначально у него есть только власть, обладать и правом в непредусмотренных случаях применять свою власть, до тех пор пока сообразно заведенному порядку не будет вновь созвано законодательное собрание. Законодатель должен сам учитывать то, что ему не удастся все предусмотреть (§ 159). По всей видимости, Локк не усматривает здесь проблемы, которая имела бы особое политическое значение. Но в учете фактического положения дел он идет еще дальше. Простое разделение государственных функций на законодательство и исполнение закона, соответствующее введенному монархомахами противопоставлению народа, т. е. сословий, и короля, у Локка обогащается третьей инстанцией, федеративной властью (federative power). Исполнительная власть, входящая в простую формулу «закон – исполнение закона», занимается только внутренними делами, федеративная же власть касается мер, принимаемых в отношении чужестранцев (foreigners), – это вопросы войны и мира, заключения международных договоров и др. Но здесь, согласно Локку, становится в меньшей степени возможно руководствоваться прежде принятыми и общими законами (by antecedent standing positive laws). все зависит от различия интересов и от планов соперника. вследствие этого все должно быть препоручено благоразумию немногих людей, чтобы они пеклись о выгоде для общества и государства.

Поэтому здесь слово committere вновь возвращается в своем характерном значении[123]. Поручение, позволяющее принимать те меры, которых каждый раз, сообразно определяющему интересу, требует положение дел, вкупе с соответствующими полномочиями в репрезентации государственного авторитета составляет, конечно же, главное содержание понятия commissio.

Глава 2

Практика княжеских комиссаров до начала XVIII в

С точки зрения государственного права переход от Средневековья к понятию современного государства можно видеть в том, что понятие о папской plenitudo potestatis стало основой масштабного преобразования (reformatio) всей церкви. В этом понятии в правовой форме выражалось то обстоятельство, что центральная суверенная власть, не обращая внимания на характерные для средневекового правового государства благоприобретенные привилегии и права на занимаемый пост, коими были наделены должностные лица, создала новую организацию и продемонстрировала редкий пример легитимной революции, в принципе признаваемой даже теми, кто пострадал от нее, которая была проведена вполне законно учрежденным (а не учреждающимся только благодаря самой революции) органом. Папский суверенитет в рамках церкви возобладал над средневековым феодальным государством уже в XIII столетии. Со времен Иннокентия III суть папской чиновной власти заключалась в том, что папа не был уже всего лишь верховным феодалом церкви. «он безраздельно распоряжается доходами церкви, руководствуясь только своей волей и милостью, распределяет в ней посты и бенефиции, он не просто наивысший – он единственный властитель в церкви… Прелаты – уже не его вассалы, а его чиновники, и вассальная присяга, хотя текст ее не был изменен, стала служебной присягой, оставаясь, по существу, одинаковой, принимал ее архиепископ, папский аудитор или нотариус»[124]. Что папа остается только верховным феодалом по отношению к светскому правлению, regnum, и не желает, как показал Гаук[125], устранить светскую правящую власть, здесь, в сравнении с этой переменой, затрагивающей внутреннее преобразование церковного организма, не представляет для нас интереса. Революционным в plenitudo potestatis виделось то, что упразднялось средневековое представление о жестко установленной иерархии чинов, которая в качестве отводимого должностным лицам права устояла даже перед высшей инстанцией. У Марсилия Падуанского plenitudo potestatis является уже понятием, против которого он борется, а делегированные папские комиссары предстают орудиями этой полноты папской власти, этой «тирании», отличительная черта которой состоит, по Марсилию, в том, что она непосредственно (immediate) вмешивается в деятельность и компетенцию должностных лиц, из-за чего четко подразделенная структура церкви превращается в хаотического, бесформенного монстра[126]. Но и такие великие ученые, как Жерсон, которые, в отличие от опирающихся на Марсилия радикалов Уиклифа и Гуса, придерживались концепции примата папы и монархического характера церкви, выдвигают тот же упрек. Следуя логике права, они, как и конституционное учение о государстве XIX в., пришли к необходимости проводить различие между субстанцией правового всевластия и его осуществлением, причем осуществление стремились поставить под контроль церковного собора[127]. Они неминуемо приходили к абстрактному выводу, что власть начальствующего по сути своей подразумевает возможность выполнять все действия, относящиеся к кругу деятельности подчиненного. Но этому противостояла традиционная средневековая концепция благоприобретенного служебного чина. Конечно, говорит Жерсон в заключении к своему трактату «О церковной власти», полнота власти (plenitudo potestatis), т. е. вся командная власть и судопроизводство (plenitudo ordinis et jurisdictionis), должны быть отданы одному человеку но, продолжает он, это не нужно понимать в том смысле, будто папа «непосредственно» (immediate) в любом деле обладал правом юрисдикции над каждым христианином и мог произвольно осуществлять ее «самостоятельно или через других экстраординарных лиц» (per se vel alios extraordinarios), ибо тем самым он причинял бы ущерб «ординарным лицам» (ordinarios), обладающим непосредственным правом на выполнение доверенных им действий (actus). Папа «председательствует» (praesidet), однако не в том смысле, будто голове было дозволено разрушать остальные члены тела (non it a ut caput gravidum membra reliquae obruat mole suo). он не должен «вопреки природе» (contra naturam) отбирать у того или иного члена его «функции» (officia). Непосредственное вмешательство возможно только в случае «необходимости» (necessitas) или «явной пользы для церкви» (evidens utilitas ecclesiae). То, что именно случаи чрезвычайного и непосредственного вмешательства высшей власти ощущались как некий переворот, хотя и легитимную «реформацию» нельзя было осуществить без преобразования существующей организации и без нанесения ущерба благоприобретенным претензиям и правам на тот или иной пост, видно по тому возмущению, отголоски которого еще слышны даже в сочинении Гаука. Гаук подробно описал практику Иннокентия III: папа (как это время от времени случалось уже при Селестине) отряжает специальных уполномоченных для судебного разбирательства в том или ином деле, чтобы на месте исследовать его и принять по нему решение. Комиссарами, как правило, были члены того или иного ордена, аббаты, пасторы или представители духовенства более низкого уровня. часто им приходилось чинить суд над другими клириками, в иерархии располагавшимися рангом ниже. бывало и так, что низшему чину поручалось разбирательство в отношении вышестоящего лица. «Хотел ли Иннокентий, – спрашивает Гаук, – убедить мир в том, что каждый имеет в церкви такое положение, которое определяется не занимаемым постом, а принятым от папы поручением? Он нигде не говорил об этом прямо, но его образ действий показывает, что он и в этом отношении не придавал большого значения исторически развившемуся праву». В любом случае перед такой полнотой власти должны были исчезнуть все прочие инстанции и компетенции, включая и «добытое право» (jus quaesitum) на тот или иной пост. Где бы ни появлялся папский легат, он всюду распоряжался чинами, посвящал в сан епископов, инспектировал и реформировал церкви и епархии, решал спорные вопросы веры и дисциплины, издавал всеобщие уставы[128]. Правовое основание этих обширных полномочий строилось таким образом, что все, что делал легат, рассматривалось как предпринимаемое самим папой, за которым сохранялось и право отзыва. «Легат исполняет поручения господина папы» (legatus vices gerit domini papae), говорилось в «Зерцале правоукрепления», широко распространенном пособии по канонической практике, изданном примерно в 1272 г. на легата возложено поручение, которое он обязан выполнить, и если на его пути возникают препятствия, то он может наказать всех, кто мешает или не повинуется ему, ведь его власть (potestas) была бы «иллюзорна» (delusoria), не будь в его распоряжении карательных средств (coercitio). Поскольку сам легат не может в одно и то же время присутствовать всюду лично, он применяет эти средства, прибегая к помощи своих орудий, подобно тому как сам он является орудием папы. Благодаря легатам папа становится вездесущ. Рим – это общая для всех отчизна. На этом и основана универсальная компетенция папы[129]. Это папское право не оспаривается, оппозиция борется только со злоупотреблением общепризнанным правом и хочет ограничить его применение случаями, когда это действительно необходимо[130].

Поскольку, согласно средневековым воззрениям, верховная власть выражается в отправлении правосудия, постольку легат выступает прежде всего в роли «делегированного судьи» (judex delegatus). Конечно, в этом деле его полномочия выходят далеко за рамки судебного разбирательства и приговора. Поэтому в обратном отношении нельзя отождествлять деятельность каждого делегированного и экстраординарного судьи с деятельностью легата. Разумеется, оба они действуют на основании поручения, commissio. Слово commiüere уже в каноническом праве было техническим выражением и означало, в противоположность г emitterе} передачу судейских полномочий тому, кто вообще-то их не имеет, т. е, не является ординарным судьей. Лежащее в основе рассуждений Бодена противопоставление верховных полномочий, покоящихся на законе (lex, constitutio) и на поручении (commissio), здесь проявляется с величайшей ясностью[131]. Обычные действия, такие как вызов судьей-комиссаром свидетелей в суд или приведение к присяге (commissio citationis testium vel jusjurandi receptio etc.), перечисляются в качестве примеров наряду с исполнением наказания (executio), хотя, поскольку комиссар-исполнитель действует при этом не только как судья, расследующий дело и принимающий решение по нему, т. е. занят не только судоговорением, но и право осуществлением, здесь вновь получает силу «положение дела», разрывающее рамки одной только юридической функции. Тут проступает то обстоятельство, которое в ходе исторического развития еще проявится во многих видах: исполнение приговора (executio) относится к судебной сфере, но поскольку оно в качестве причины неизбежно вмешивается в действительный ход конкретных событий, то из его природы вытекает, что оно выходит за пределы судебной процедуры: оно ведет, скорее, к дальнейшим слушаниям и – смотря по положению дел, например если наказуемый (exequendus) оказывает сопротивление, – к принятию мер, объем и интенсивность которых могут не поддаваться учету. Поэтому здесь появляется характерный оборот, что дальнейшие подробности предоставляются усмотрению (discretio) комиссара-исполнителя, коему доверено добиться того или иного конкретного состояния[132].

Но и помимо этого обычное судебное разбирательство претерпевает большие изменения, связанные с тем, что содержание некоторых комиссий с широкими полномочиями точнее никак не определяется, а благодаря передаче компетенций изменяется и содержание судейской деятельности. Примером наиболее широкого делегирования служит принадлежащее папским аудиторам право повсеместно раздавать поручения, потому что ведение всех дел было им препоручено папой, и на основе этого генерального поручения они по всем апелляциям принимают решения как «квазиординарные» судьи (quasiordinarii)[133]. Далее, государь (princeps) может передать экстраординарному судье дела для окончательного решения без права обжалования (remota appellatione) или с дозволением ускоренного судопроизводства. За пределы судебной сферы выходят такие комиссионные поручения, как инспекторские полномочия нищенствующих монахов, которые не только обнаруживают нарушения и сообщают о них, но и способствуют их устранению, предлагают даже организационные изменения и тем самым могут вмешиваться в компетенции епископов[134]. Легату вообще могла быть передана та или иная провинция для восстановления общественного спокойствия и мира среди ее населения (pax quiesque populorum) и для очищения ее от злонамеренных элементов (purgare malis hominibus). В отведенной ему провинции легат брал на себя любое относящееся к церковному суду дело и не считался при этом экстраординарным судьей, ведь он был представителем папы (исполнял его поручение, vices geht), а папа – Ordinarius singulorum. Свои полномочия легат удостоверял посольской грамотой (literae legationis), которую обычно публиковал при вступлении в провинцию, чтобы никто не мог сослаться на неведение. В его полномочия входила, как правило, и «полная власть» (plena potestas) налагать и взыскивать суммы, потребные на его содержание и издержки. Сообразуясь с положением дел, легат отдавал общие распоряжения, выступал посредником в распрях, случавшихся в его провинции, а кроме того, выносил приговор и относительно княжеских распрей. Полномочия у легатов были разными. Здесь интересно то, что помимо судопроизводства в собственном смысле слова они имели также организаторские и административные полномочия. Как «посланника, исполняющего поручения» (missus vices gerens), как представителя папы легата следует отличать от ординарного судьи и от развивающегося из ординарного судьи— комиссара, о котором нельзя в том же смысле, что и о «посланнике» (missus), сказать, что он «исполняет поручения» (vices gerit). Основой правового строения всех административных полномочий остается, конечно, идея личного представительства и заместительства, входящая в замкнутую, взаимосвязанную систему личных представительств, венчаемую лицом, занимающим несомненно высшее положение. Папа сам является «викарием Христа» (vicarius Christi) и именуется также его комиссаром[135]. Таким образом, определяющим в этом правовом воззрении является представление о личности Христа.

До тех пор пока комиссар оставался только судьей и осуществлял только судейские полномочия в их наиболее узком смысле, комиссарское отправление службы формально не вносило никаких изменений в содержание служебной деятельности. Ведь даже если поручение было связано с невозможностью обжалования или с ускоренным судопроизводством, судья-комиссар, по крайней мере согласно правовой конструкции, делал только то, что в конечном счете делал бы и ординарный судья. Иначе дело обстоит, когда деятельность его выходит за рамки применения того или иного правового положения и включает в себя такие действия, которые необходимы для достижения какой-либо конкретной цели и осуществляются при поддержке верховного авторитета. Такое часто случалось уже у легатов и у некоторых исполнительных комиссаров. Еще отчетливее это проявляется, когда для выполнения особых задач, для исправления нарушений и пресечения служебных злоупотреблений или для сбора налогов посланцев с особыми заданиями и полномочиями отряжают светские государи. Такие missi, как отмечает уже Боден, стоят у истоков всякого нового государственного порядка и встречаются, пожалуй, во всех европейских государствах, формировавшихся в эпоху Средневековья. Институт франкских «государевых послов» (missi regii), который Боден и Деламар характеризуют как пример комиссарского исполнения службы, не получил непосредственного продолжения. Конечно, германский император тоже делегировал судей, и экстраординарные судьи были известны повсеместно. Разъездные судьи, itinerarii, dis cuss ores и inquisitores в Средние века появляются во многих странах. Слово «комиссар» имеет настолько широкий смысл, что так называются поручения любого вида и самые разнообразные способы выполнения государственных задач, причем комиссаров назначают не только князья, но и сословия. Наряду с разъездными судьями, состоявшими на службе у короля, и уполномоченными, действовавшими на основании королевских комиссий, сословные комиссары (commissioners), которым отводились задачи местного управления, особенно часто назначались в Англии. Во Франции в первую очередь обычно называют знаменитую следственную комиссию (enquete) Людовика Святого, посланную им в 1247 г. с целью выслушать жалобы «бедных подданных» в адрес местных властей и устранить недостатки («поправить, что нужно», corrigere quae corrigenda). Для этого она получила не только надзорные, но и судебные полномочия выносить приговор и наказывать. Позднее такие «следователи» (enquêteurs) и «исправители» (réformateurs) использовались в самых разнообразных целях. Как отмечал уже Боден, типичным было такое развитие, при котором разъездной посланник (ambulante missus) становился оседлым, а его поручение превращалось в постоянную службу[136]. В странах, где сохраняется власть сословий, как это было в Германии или Англии, сословные (земельные) комиссары самостоятельно выступают наряду с придворными комиссарами, даже если их назначает король. Таким образом, комиссар в равной мере может быть и орудием сословий, озабоченных охранением своих прав, и инструментом монархического абсолютизма, утверждающегося с устранением сословных привилегий. Повсюду возносятся жалобы против экстраординарных княжеских комиссаров, которые, ссылаясь на свое поручение, вмешиваются и в осуществление компетенций, и в осуществление благоприобретенных прав[137]. Свои полномочия комиссары делегировали далее своим подчиненным. с чьей помощью они выполняли поставленные перед ними задачи, и благодаря такому делегированию постоянно появлялись все новые и новые комиссары. Существовал. однако. принцип. согласно которому наиболее важные судебные дела. merum imperium или jus gladii, не подлежали дальнейшему делегированию. Поскольку решения государева комиссара проистекают от самого государя. постольку такие решения считаются решениями короля и отнимают у тех, кого они касаются. право обычного обжалования. Местным властям зачастую удавалось договориться с комиссарамщ тем более что в соответствии с феодальными представлениями сами комиссары постепенно стали получать наследуемые чины. особенно комиссары по финансовым делам. бравшие в свое пользование собираемые налоги, и рассматривали это как плату за службу. Бывало также, что сословия выкупали у князя исправительную комиссию.

Но начиная с XIV в. наряду с государевыми missi в итальянских государствах появились другие комиссары. задача которых состояла в том. чтобы в качестве представителей правительства осуществлять в войсках контроль над деятельностью военачальника. capitaneus, и исполнять те государственные функции, которые не хотелось бы доверять предводителю наемного войска. По своему содержанию деятельность таких войсковых комиссаров была различной. частично это были комиссары по службе. занимавшиеся военным администрированием в интендантских вопросах (proweditori). частично на них возлагались политические задачи. например ведение переговоров с неприятелем, и тогда это были комиссары по делам (governatore. consiliarius. officialis, deputatus). частично же они руководили действиями, к примеру в целях подавления мятежа, и были наделены для этого военной властью, при которой выполняли роль комиссара и потому, согласно принятой нами терминологии, являлись комиссарами действия. Практика папского правления предлагает особенно яркие примеры всех этих разновидностей, относящиеся, в частности, ко времени схизмы, когда управлявший папской областью антипапа Бонифаций IX (1389–1404), наследник схизматика Урбана VI, в силу чрезвычайных обстоятельств вынужден был принять ряд чрезвычайных мер[138]. Вследствие этого здесь обнаруживаются особенно примечательные поручения и полномочия. Так, в 1391 г, ввиду плачевного финансового состояния своей казны и ссылаясь на necessitas, папа наделяет двух своих «комиссаров», Варфоломея и Марина, полномочием, по их усмотрению, продать, заложить или как-либо иначе распорядиться замком (castrum), принадлежавшим одному монастырю, чтобы выручить за него некоторую сумму денег, «даже не блюдя юридических формальностей» (etiam juris solmnitatibus non servatis) и не ожидая согласия аббата и монастыря, и даже против их воли, невзирая на узаконенные и подтвержденные привилегии[139]. Чрезвычайный характер этой комиссии состоит в том, что ради достижения определенной цели (сбора некоторой денежной суммы) в отдельном случае можно отставить в сторону благоприобретенные права и пренебречь формальными юридическими предписаниями. Совсем другое поручение получил в 1397 г. Иоанн Голанд, «хантингский знаменосец» (comes Huntingdensis Confalonierius). Он назначается папским «главным предводителем» (capitaneus generalis) и в интересах защиты достоинства церкви, справедливости, а также для поддержания общественного спокойствия и благополучия получает право делать все, что сочтет нужным («что подскажут обстоятельства» – quae expedients cognoverit), и применять против мятежников все правовые средства, насколько это по праву и обычаю отводится чину знаменосца, викария или предводителя (confaloniere, vicarius, capitaneus). всем органам власти наказано следовать его распоряжениям, все надлежащим образом (rite) оглашаемые им приговоры и решения в отношении мятежников заранее ратифицированы, обжалования отменены[140]. Здесь имеет место передача судебной власти. Более широкие полномочия получает в 1398 г. сенатор Малатеста из Малатесты, который назначается «временным уполномоченным и генеральным главой Рима» (vicarius in temporalibus et capitaneus generalis Urbis), а также «реформатором» (reformator). Для выполнения порученного задания (восстановление единства веры, всеобщего послушания и мира, а также «скорейшее обеспечение покорности» – obediencie promptitudo) папа «поручает» ему следующие полномочия: l) управление городом, его охрана и реорганизация (regimen, gubemacio, libera custodia ас reformacio) с правом передоверять полномочия своим подчиненным. 2) назначение сержантов, нотариусов и прочих особых чиновников (officiales), которые будут принимать решения по гражданским и уголовным процессам, следуя его указаниям. 3) забота о безопасности и спокойствии города в пределах его сенаторских полномочий[141]. 4) право по своему усмотрению, при ускоренном судопроизводстве (summarie et de plano ас sine strepitu et figura judicii prout tibi videbitur) разрешать гражданские иски, где предмет спора не превышает 150 фунтов в римской монете. 5) назначение или отмена телесного наказания по своему усмотрению, без согласования с действующими городскими уставами. 6) определение меры наказания в отдельном случае, если состав преступления законным путем установлен при ускоренном судопроизводстве, невзирая на городские обычаи и уставы. 7) арест и ликвидация всех подстрекателей и нарушителей спокойствия, восстановление общественного спокойствия, принудительные меры и наказания в отношении таких нарушителей. 8) обеспечение свободы передвижения. 9) выдворение из города, даже если это противоречит городским уставам. 10) назначение судей, нотариусов и прочих чиновников с обычным содержанием. В завершение следует общее дозволение принимать все конкретные меры, которые покажутся необходимыми для реорганизации города и для восстановления общественного спокойствия (eciam via facti exequendi). Этим общим дозволением в перечислении полномочий, по-видимому, обозначается цезура, поскольку в дальнейшем к десяти названным полномочиям добавляется еще несколько. В то время как уже названные полномочия касаются всех граждан, последующие говорят о мятежниках (rebelles), о врагах римского народа и о «захватчиках» (invasores). Их уполномоченный может огласить общим эдиктом и «действовать против них деспотическими методами» (via regia procedere), захватывать их в плен или завладевать их имуществом, разрушать их укрепления и одолевать их с использованием всех штрафных и правовых мер при ускоренном судопроизводстве. В заключение следует призыв ко всем органам власти и ко всем подданным повиноваться уполномоченному во всем, что имеет отношение к его службе, городскому казначею адресуется просьба без промедлений выплачивать ему и его помощникам все жалованье, устанавливаемое по согласованию с папой и городскими уставами, наконец, выносится одобрение всем приговорам, штрафам и наказаниям, которые capitano или его помощники налагают на преступников и мятежников. Здесь вручение судейских и административных полномочий соединяется с поручением обратиться к мерам, которые характеризуются как чисто фактические и правовое основание которых строится таким образом, что те, кого касаются эти меры, являются врагами римского народа и мятежниками.

Уполномоченный не называется здесь комиссаром прежде всего потому, что не всякая передача компетенции в делах государственного управления, даже если она была связана с полномочиями судопроизводства, характеризовалась как комиссарское поручение. «Подесту» (podestä) или «народного предводителя» (capitaneus populi) в итальянских городах-государствах тоже не называли комиссарами. Препоручается всегда только административная власть, причем подразумевается, что комиссар выступает как личный представитель того, кто возложил на него поручение, что он vices gerit и делает то, что делал бы и сам заказчик, если бы его положение в пространстве и времени это позволяло. Но только фактические меры, то, что происходит «фактически» (via facti), не является предметом комиссарского поручения, поскольку не составляет, к примеру, части исполнения судейских обязанностей. Что правосознание практиков канонического права, способное с чрезвычайной ясностью устанавливать дистинкции, отдавало себе отчет в этом различии, явствует уже из только что приведенного двухчастного перечня полномочий Малатесты. То, что в отношении врагов и объявленных врагами мятежников совершается «фактически», фактически может быть выполнено вспомогательными лицами и столь же мало может быть облечено в юридическую форму, сколь и фактический процесс казни, ведь участвующий в нем палач тоже отнюдь не является комиссаром. Потому же не является комиссаром и предводитель войска, condottiere, как таковой. Он «возглавляет» (capo, capitaneus) предприятие, которое само по себе служит только достижению фактического результата и не содержит в себе никаких административных полномочий. Его командная власть в отношении подчиненных ему людей, наемников, основывается на свободном договоре, так же как и его обязанности в отношении правителя, на чьей службе он состоит. Он обещает сохранять верность и повиноваться своему заказчику и его депутатам, которые именуются комиссарами, поскольку причастны верховному авторитету. Они дают ему указания, следят за ним самим, за оснащением войска, за состоянием припасов, вообще за тем, как выполняются перечисленные в договоре обязательства. Именно они ведут переговоры с противником и осуществляют полномочия правящего господина в оккупированной области. Кондотьер, capitaneus, которому заказчик или его комиссар приказывает привести что-либо в «исполнение» (executio), должен следовать этому приказу, исполнительный же комиссар был бы в таком случае комиссаром, отдающим приказы, а вовсе не кондотьером[142]. Бывает, конечно, что войсковой главнокомандующий сам оказывается назначен комиссаром, и тогда чисто военные задачи сопрягаются с полномочиями судопроизводства и управления[143]. Но основополагающим, исходным пунктом является разрыв между гражданским правлением и военной кампанией, позволяющий удерживать войскового главнокомандующего в стороне от всех собственно административных функций, исполнять которые подобает правительственному комиссару. Примером тому служит предпринятое в 1444 г. папой Евгением IV назначение епископа Сполето комиссаром при войске в анконских землях[144]. Кто-нибудь, сказано там, должен состоять при войске, чтобы все дела исполнялись лучше, к утешению подданных. Поскольку посаженный в этих землях легат-кардинал не может постоянно находиться при войске, нужно назначить епископа Сполето особым комиссаром (commissarius). Он «в полной мере наделяется возможностью принимать решения и властью» (plena facultas, arbitrium et potestas): l) давать советы (consulendi) папским войскам и их предводителям и давать им указания (dirigendi) в интересах папского статуса. 2) присоединять города, пожелавшие вернуться под покровительство папы, и формулировать условия такого присоединения. 3) отряжать служителей и стражей в крепостях (constituendi et deputandi). 4) заботиться о том, чтобы верные папе области сохраняли эту свою верность (servandi). 5) вести переговоры с врагами и в случае необходимости гарантировать амнистию. 6) направлять гарнизоны в те области, где бушует восстание (castramentationis et obsidionis statuendi et firmandi), а если бунтовщики уже склоняются к миру и между ними возникают разногласия – привлекать их на свою сторону мирным путем. 7) подавлять действия уличных разбойников и бунтовщиков либо наказаниями и штрафами, сообразными закону или обычаю, либо обещаниями и уступками в зависимости от того, что покажется ему целесообразным (prout tuae discretioni videbitur). 8) защищать благонадежных жителей страны от насилия и притеснения. Заключительная общая статья гласит: делать или поручать другим все, что покажется необходимым для поддержания статуса и достоинства церкви или для блага подданных. Ко всем чиновникам, войсковым комиссарам (commissarii armorum), властям и подданным названных областей обращен призыв следовать распоряжениям комиссара, оказывать ему помощь и поддержку. казначей провинции обязан выплачивать ему «содержание» (provisio). все наказания и меры, заявленные в отношении бунтовщиков, заранее ратифицируются.

В этом документе наряду с осуществляющим руководство гражданским правительственным комиссаром появляется «войсковой комиссар» (commissarius armorum), которому доверены задачи управления войском, его оснащения, обеспечения поставок оружия и боеприпасов. Следовательно, слово «комиссар» уже регулярно используется для обозначения более или менее особой задачи. Этот войсковой комиссар известен со времен Фридриха II (1239) как «смотритель» (proweditore), инспектировавший крепости и гарнизоны[145]. Но это имя еще не вытесняет обозначение «комиссар», применяемое к задачам судопроизводства и управления. Не нужно назначать особого комиссара для каждого чрезвычайного мероприятия. Если обладающий обычной компетенцией правитель или губернатор провинции в интересах общественного мира и порядка получает расширенные полномочия в результате отмены послаблений, иммунитетов или юридических привилегий, то его из-за этого еще не называют комиссаром. Подобные распоряжения, издаваемые на основе права на реформы и на исправление ситуации, исходят из стремления восстановить прежнее состояние. Правда, зачастую комиссар при войске не имеет никаких других полномочий, кроме как присматривать за его предводителем, следить за дисциплиной среди солдат и вести с ними переговоры. однако надзорные полномочия легко превращаются в полномочие добиваться того состояния, которое нужно обеспечить путем контроля, посредством распоряжений, а при надобности – и наказаний[146]. Наряду с этим существуют особые полномочия для комиссаров, которые должны только вести переговоры или только заключать договоры с бунтовщиками, имеющими право на помилование, и др.

При наделении комиссара полномочиями и здесь характерным остается выражение, что ему «нужно повиноваться, как самому папе» (pareant tamquam nobis). Стало быть, в теоретическом аспекте выполнение комиссаром своих задач не создает какого бы то ни было нового правового состояния, ибо комиссар делает только то, что точно так же мог бы делать заказчик (если бы только было обеспечено его присутствие), чьим представителем он является. Осуществляемые комиссаром папские права по отношению к кондотьеру покоятся на свободном договоре с кондотьером, по отношению к подданному – на начальственной власти, причем иногда в силу реформенного права могут быть отменены привилегии и благоприобретенные права. вовне выступает только правительственная власть, противостоящая другой такой же правительственной власти. Содержание возлагаемого на комиссара поручения обычно передается словами о том, что он должен делать все необходимое для достижения той или иной определенной цели. Для выполнения поставленной задачи в распоряжение комиссара отводятся различные правовые средства, которые могут основываться на передаче ординарных или на придании экстраординарных полномочий. Так, здесь вновь появляются комиссары различного вида: комиссар по службе, наделенный особым поручением улаживать вопросы, относящиеся к сфере обычной компетенции. комиссар по делам, назначаемый по особым вопросам. наконец, комиссар действия, в каковом случае то или иное право выводится из цели, которой надлежит достичь, и это право может быть в большей или меньшей мере описано посредством перечисления полномочий, а также предоставления возможности делать все, чего потребует положение дел. Цель, которой служит комиссионное поручение, может варьироваться по содержанию и связывать между собой эти разновидности комиссии. Например, надзорный комиссар является «комиссаром по службе», если надзор дополняет обычную служебную деятельность и в содержательном плане только сопровождает поднадзорную службу, но в отдельном случае надзор может быть и средством достижения какого-либо определенного результата – тогда он становится «делом» в смысле предложенного нами деления. наконец он может стать исходным пунктом для дальнейшей деятельности комиссара, для его активного вмешательства – тогда по своему содержанию он составляет часть задачи «комиссара действия». Таким же образом можно определить и статус комиссаров безопасности, у которых с задачей по обеспечению общественной безопасности сопрягаются ординарные и экстраординарные полномочия. если, к примеру, при вынесении приговора они пользуются ускоренной процедурой только затем, чтобы иметь основание для исполнительной процедуры, то они относятся к исполнительным комиссарам и тем самым – к комиссарам действия. К дипломатическим посланникам обозначение «комиссар» не применяется. Этим именем не назывались постоянные посольские миссии, возникающие в Италии с середины XV в., не встречается оно и среди прежних, появившихся уже в XIII в., более или менее постоянных дипломатических уполномоченных при различных дворах. Иностранных дипломатов при курии стало принято именовать «прокураторами» (procurator)[147], и понятие это, заимствованное из процессуального права, как и понятие «комиссар», связано с задачей, далеко выходящей за пределы судебно-процессуальной деятельности. Однако разницу между посланником и комиссаром нельзя не заметить. Действия посланника направлены вовне, т. е. против власти другого правительства, и он не правомочен вершить суд (разве что над своими собственными сопроводителями, comites). Напротив, с понятием о комиссаре, в точном смысле этого слова, связано осуществление верховных полномочий лица, от которого исходит поручение, в отношении лиц, подчиненных верховной власти заказчика. Поэтому сословия отряжают комиссаров, когда обладают правами правления. Это ясное понятие стерлось из-за того, что комиссары всех видов назывались также и общими именами посланников, делегатов, депутатов и т. п.[148]. Иногда комиссара путают и с международным посланником[149]. Чтобы осуществить ту революцию, которая превратила сословное государство в абсолютистское, нужны были, в конечном счете, только комиссары действия. При этом правовые формы, в которые облекалось это действие, были различными. Поскольку судопроизводство традиционно признавалось существенным содержанием государственного авторитета, постольку в первую очередь в рассмотрение входит исполнительный комиссар. Наряду с ним важную роль играет комиссар-реформатор, а в Пруссии еще и войсковой комиссар, который изначально был только комиссаром по делам и постепенно превращался в комиссара по службе, но несмотря на это, в силу экспансивной природы деятельности, направленной исключительно на достижение цели (а главной целью в данном случае была военная служба), устранял со своего пути исторически развившиеся права и обстоятельства. Дальнейшее изложение мы ограничим рамками истории Германии.

Правовым основанием исполнения приговора является имеющее законную силу судебное решение. Исполнение может регулироваться процедурными предписаниями, и тем самым эффективность его действия может быть ограничена, так что оно не подчинено без всяких пределов одной только цели, состоящей в том, чтобы всеми средствами, коих требует положение дел, достичь оглашенного в приговоре состояния. Однако рамки правовой формы никогда не могут быть настолько широки, чтобы формализован был сам процесс приведения приговора в исполнение, скажем, то, как судебный исполнитель изымает вовремя не возвращенную вещь, как тюремные чиновники заключают преступника под стражу, как происходит сама казнь и т. д. Если и встречаются такие правовые конструкции, как оглашение врагов (см. выше), то значение их состоит в том, что они устраняют важнейшее препятствие на пути действий по поддержанию правопорядка, а именно внимание к правам личности приговоренного (execuendus), и предоставляют этим действиям наибольшую свободу. Когда кто-либо объявлялся вне закона, то в предельной степени это тоже означало полное поражение в правах и уничтожение правосубъектности лица, подвергаемого опале[150]. В той мере, в какой исполнение приговора бывает эффективным действием, его объем и интенсивность зависят от положения дел, т. е, в данном случае прежде всего от оказываемого приговоренным сопротивления. Если находящийся вне закона человек, а с ним и все, кто, как его друзья и сподвижники, тоже были подвергнуты опале, сообща противятся исполнению приговора, то исполнение это, если оно продолжается, может принять такой размах, что выплеснется в войну и получит такое фактическое значение, в сравнении с которым правооснование, процесс и приговор покажутся малосущественным второстепенным делом и пустой формальностью. Процесс форменным образом перерастает в войну. В случае какого-либо преступления, особенно при нарушении общественного спокойствия, положение исполнителя, в отличие от исполнения приговора в случае простого неповиновения, было независимым, поскольку он «назначался исключительно для осуществления опалы»[151]. Имущество изгнанника подлежало конфискации и использовалось для покрытия экзекутивных издержек. Если же исполнение приговора приобретает непропорциональный размах, перерастает в военную акцию, то оно отделяется от своего правового основания и поневоле начинает руководствоваться уже не правовыми соображениями, а технической целесообразностью, связанной с той или иной ситуацией. Но, становясь более самостоятельным, такое исполнение может быть поставлено на службу иным целям, нежели его изначальная цель, исполнение на правовой основе. Тогда оно становится надежным средством расширения политической власти, а исполнительный комиссар – инструментом монархического абсолютизма, служащим уничтожению сословных привилегий. Политический смысл этого процесса со всей откровенностью выразил Валленштейн, наиболее значительный и наиболее последовательный представитель новой политической мысли XVII в, в Германии: он «всей душою своей радуется», когда сословия создают «трудности» (dificulteten), «ведь из-за этого они теряют все свои привилегии»[152]. Комиссар следует только своему поручению и ничему другому. Инструкция, выданная 17 ноября 1620 г. герцогом Максимилианом Баварским, императорским комиссаром в войне с богемскими мятежниками, комиссарам низшего ранга, содержит рекомендацию «мягко указать» сословиям, если они будут настаивать на подтверждении (confirmation) своих привилегий и требовать императорской грамоты или как-либо иначе отказывать в повиновении, «что сейчас у него нет ни времени, ни тем более повода к тому, чтобы задерживаться в этом месте ради подтверждения привилегий. Далее, поскольку мы, в точности следуя нашему поручению, не должны вмешиваться в упомянутое вами подтверждение», сословие должно обратиться к императору, «а не к нам, нижестоящему комиссару, коего дело это в принципе не касается»[153].

В судебных процессах императорские комиссары появлялись, наделенные различными задачами. Свидетелей обычно допрашивала не высшая судебная палата, их вызывал и заслушивал судебный комиссар. Если в нарушении общественного мира или в поддержке подстрекателей подозревалась целая община, то комиссарам поручалось также брать оправдательную присягу с половины членов городского совета или с подозрительных граждан[154]. Император требовал для себя право всюду, где речь шла о «благополучии и спокойствии государства» (imperii utilitas et tranquillitas), а не только в тех случаях, где ему подобало вести суд в низшей инстанции, против подданных того или иного князя, публиковать, вручать или иначе распространять мандаты по всей стране, и даже посредством своих комиссаров осуществлять юрисдикцию на территории подданных, хотя все это, конечно, только в соответствии с их законами и обычаями. Однако Рейнкинк, выдвинувший эти принципы, проводит различие между городами и князьями, в городах императорские мандаты и эдикты, издаваемые ради общественной пользы, оглашаются императорскими герольдами, князьям же они вручаются, с тем чтобы те огласили их через своих чиновников. Императорский комиссар может заслушивать в качестве свидетелей не только непосредственных, но и косвенных подданных. таким же правом наделяются и комиссары высшего суда, хотя сословия протестовали против этого уже в первой половине XVII в. Правовая структура исключительного статуса этих комиссаров и здесь основывалась на допущении личного заместительства. Как и в каноническом праве, здесь действует положение, согласно которому государев комиссар по рангу стоит выше ординарного магистрата, потому что он «действует вместо государя и репрезентирует его личность» (principis vice fungitur ejusque personam representat)[155]. Что, в частности, касается исполнения приговора, то как часть судебной процедуры оно предполагало, что в отношении имперского сословия опала объявлялась согласно праву. Право объявлять вне закона император стремился сохранить за собой. Объявление вне закона либо предваряется судебным процессом, либо вступает в силу ipso facto. К этому последнему способу император особенно часто прибегал в случае угрозы общественному порядку. Помимо альтернативных статей судебная процедура в интересующую нас эпоху регламентировалась главным образом преобразованным уставом высшего суда и исполнительным уставом 1555 г.[156]. Императорские мандаты, появлявшиеся в ходе процесса, часто вручались или сообщались сторонам императорскими комиссарами (а не герольдами, которые только разносили их в качестве гонцов). Как известно, в высшем имперском суде процедура занимала чрезвычайно много времени, обжалования допускались даже по вынесении приговора и в ходе исполнительного производства[157]. Сама опала уже давно (с конца XIII в.) «перестала внушать страх»[158], и обычно император «по своей природной кротости и доброте», как пояснялось в его мандатах, обещал одну отсрочку за другой. Поэтому задача императорских комиссаров, особенно там, где речь шла о важных политических делах и о влиятельных партиях, состояла главным образом в ведении переговоров, и это длилось до тех пор, пока этих комиссаров по делам не сменял комиссар действия. Особенно интересные примеры комиссарской деятельности можно найти в Грумбаховых распрях[159] и в бесконечных раздоpax XVII в. Например, в споре между городом Брауншвейгом и герцогом Брауншвейгским и Люнебургским Генрихом Юлием, рассмотрение которого императорским декретом от 12 ноября 1604 г. было поручено высшему имперскому суду собственные комиссары императора в марте 1609 г. представили «ходатайственный мандат» (mandatum avocatorium), который призывал стороны сложить оружие и распустить набранных наемников. Дело дошло до переговоров в присутствии императорских комиссаров, результатом которых стал письменный уговор, по которому город обязался прекратить вооруженную борьбу. Когда же, вопреки этому, город велел своим солдатам напасть на герцога, захватить и разграбить его имение, несколько придворных советников императора, выступавших в качестве императорских комиссаров, снова предъявили ему требование сложить оружие, сопровождаемое ультиматумом, в котором император говорил об условном объявлении вне закона. Несмотря на то что процесс был не завершен, император считал себя вправе осуществлять такое «вмешательство», потому что «высокий ранг суда и задержки в процессе не могли препятствовать ему как правящему римскому императору в поддержании общего спокойствия и мира в империи»[160].

Императорские комиссары были строго связаны своими инструкциями. Действия их всегда натыкались на препятствия, исходившие от сословий, с которыми император считался и во времена своего наивысшего могущества[161]. Даже когда к ним обращались в ходе исполнительного производства, они оставались только комиссарами по делам. Для непосредственного действия у них никогда не было всех правовых и фактических средств. Согласно порядку исполнения приговоров и подавление мятежа, и осуществление государственной опалы было делом округов и сословий. Таким образом, военная операция не проводилась непосредственно императорскими комиссарами, чье положение было несамостоятельным. Императору приходилось поручать исполнение приговоров князьям того округа, к которому относилось мятежное сословие. В этом случае на того, кто возглавлял операцию, тоже возлагалось «поручение» (commissio), но он при этом оставался независимым и придерживался того порядка исполнения, который позволял ему проводить собственную политику и учитывать действия своих противников, а также собственные сословные интересы. Поэтому он был лишен как раз того, благодаря чему комиссара можно было использовать как надежное орудие. Хотя в порядке исполнения приговоров мудро подчеркивалось старое положение о том, что право вершить суд ни на что не годится без мощных средств к его осуществлению, он в то же время, поскольку исполнительный процесс содержал возможности для расширения императорской власти, прежде всего был нацелен на создание надлежащих гарантий для сословий. Если императорскому комиссару удавалось побудить соответствующие округа и сословия к тому или иному действию, то он оставался при войске, но «руководство» этим войском, т. е. самой военной операцией, возглавляющий ее исполнение князь, войсковой главнокомандующий, ни под каким видом не желал выпускать из своих рук. Только после того как Валленштейн сформировал для императора его собственное войско, стало возможным утвердить суверенитет императора в государстве на формальной основе осуществления государственной опалы. Сословия увидели такую опасность и сумели ее устранить. Зато в своих наследных землях, в Богемии и Австрии, император с помощью исполнительного процесса утвердил свою абсолютную власть. Военную силу ему, конечно, и здесь поставляли имперские сословия. Во время богемского восстания курфюрст Саксонский и герцог Максимилиан Баварский были назначены императорскими исполнительными комиссарами. Их комиссионные поручения представляют яркие примеры правовых отношений как между владетельными князьями и мятежными сословиями, так и между императором и исполнительным комиссаром[162].

К первому условию исполнения приговора, к акту объявления вне закона, здесь добавляются многочисленные правовые разбирательства, поскольку оспаривалось, в частности, право императора подвергнуть опале курфюрста Фридриха Пфальцского без согласия на то других курфюрстов. Согласно статьям 26 и 39 выборной капитуляции от 28 августа 1619 г, император ни в каком «важном деле» не мог принимать решение, не спросив мнения курфюрстов, и прежде всего не должен был объявлять вне закона никакое сословие «без заслушания» и без обычного процесса. Согласно исполнительному уставу 1555 г., исполнение приговора в отношении имперского сословия можно было начинать только после того, как опала признавалась правомерной. Но пфальцграфа не вызывали в суд и не допрашивали. Люди императора дали понять, что угроза общественному спокойствию со стороны пфальцграфа, принявшего богемскую корону, была очевидна и опала наложена ipso facto. курфюрст сам навлек на себя предстоящую опалу, раздавая патенты внутри страны и за ее пределами, и при этом нигде не говорил о Римской империи, а об императоре говорил только как об эрцгерцоге Австрийском[163]. Поручение предписывает исполнительным комиссарам прежде всего призвать бунтовщиков и мятежников к повиновению и, если такой призыв не возымеет последствий, применять «строгость и все средства, которые могли бы принудить к повиновению» (mit der scherpfe und alien Zu erlangung des gehorsambs gehörigen Zwangsmitteln), «повинующимся же обеспечить поддержку и защиту» (den Gehorsamen aber Protektion, Schutz und Schirm zu gewähren). Исполнительному комиссару дозволяется также приводить сословия и города той земли, которую надлежит подчинить, к присяге на верность своему заказчику. К подданным и жителям этой земли обращен призыв неукоснительно следовать императорскому комиссару во всех указаниях, которые он отдает от имени императора. Чтобы никто не мог претендовать на снисхождение и сослаться на другое «обязательство, приверженность, слово, долг или как бы это еще ни называлось» (Verbindnuß adherenz Zusage oder Pflicht wie dieselbe namen haben möge), все эти «мнимые обязательства» (vermainte Obligationen) в целом и каждое в отдельности «отменяются и кассируются Императорской и Королевской властью, а заинтересованные лица освобождаются и избавляются от них насильно» (auß Khayserlicher und Khöniglicher macht aufgehoben, caßiert und die Intereßierten Personen davon krefftigelich ledig und los gesprochen), и если они выказывают послушание, то им гарантируются их достоинство, привилегии и права. Если призывы к добровольному подчинению не имеют успеха, исполнительный комиссар приступает к выполнению своего поручения. После завоевания Праги он рассылал оттуда подчиненных ему комиссаров низшего ранга (они назывались и комиссарами, и делегатами), которые принимали присягу на верность от всех сословий, если те ее еще не принесли. Для этого им выдавался формуляр с текстом присяги, соответствовавшим той, которая уже была принесена Праге городами Богемии, а также копию императорского комиссионного мандата, которую они передавали или, по крайней мере, зачитывали представителям сословий, после чего должны были применять против непокорных все средства принуждения, позволяющие достичь повиновения. Там, где это было необходимо, например в пограничных населенных пунктах, защита благонадежного населения осуществлялась посредством того, что комиссар вводил туда гарнизоны из двух, трех или более десятков кнехтов. Обо всем происходящем в точности докладывалось комиссару.

Хотя такое обращение со «страной» было «диктаторским», все же глубинное отношение этого исполнительного комиссара к дававшему ему поручения императору нимало не соответствует понятию комиссара у Бодена. Герцог не выступал в качестве зависимого функционера. Он требовал, чтобы ему возместили «походные издержки» и для надежности предоставили залог из императорского имущества. все, что он освободит от врага в австрийских провинциях, должно со всеми и всякими «выгодами, правоговорениями, правами и прочим причитающимся» (emolumentis, juridictionibus, juribus et pertinentiis) остаться у него в качестве залога, покуда его затраты не возмещены, ондолжен только признавать личную юрисдикцию императора для этих провинций, а кроме того, пока хватает другого имения, под закладную не должны попадать императорские «соляные копи и податные пункты» (salinae fodinae et telonia). Подробнее этот вопрос урегулирован в известных и часто упоминаемых «Обязательствах и уговорах» между Фердинандом II и герцогом Максимилианом Баварским «по поводу военной экспедиции против мятежных в Империи богемских протестантов». При этом здесь прежде всего важно, что исполнительный комиссар четко оговаривает для себя безусловное право на свободу действий во всех военных делах, а также право «смотря по тому, каковы сами дела, времена и обстоятельства» (pro rerum, temporum et circumstantiiarum qualitate), проводить операцию так, как он сочтет полезным и нужным и насколько это позволят «случай и обстоятельства» (occasio et circums-tatiae). Ни сам император, ни кто-либо другой из императорского дома не может препятствовать «полному, абсолютному и свободному руководству» (plenarium absolutum et liberum Directorium) теми мероприятиями, которыми доверено руководить герцогу, исполнительному комиссару, или допускать, чтобы ему препятствовали другие. Когда впоследствии, после победы над пфальцграфом Фридрихом, герцог получил утраченный изгнанным пфальцграфом и перешедший к императору титул, а император, тоже в силу совершенной императорской власти, распорядился в пользу герцога еще некоторыми «землями, кои по приговору (per sententiam) были объявлены лишившимися покровителя и перешли в распоряжение императора», в первоначальном проекте этого документа о передаче земель на полях было сделано замечание, что перед словами «по приговору» должно быть вставлено: «завоеваны по праву справедливейшей войны» (und jure belli justissimi eroberten)[164].

По важному соглашению 1619 г. особенно ясно видно, что заключительная часть операции уже не зависела от указаний операции. В те времена само собой разумелось, что императору не обязательно было командовать войском, применяемым для исполнения государственных решений. Уже во время Грумбаховых распрей курфюрст Саксонский, руководивший военной операцией, по большей части назывался только командующим и тем отличался от комиссаров императора. Хотя при «переподчинении» сословий новому сюзерену, каковое в прочих случаях всегда поручалось комиссарам, он и действовал как комиссар, однако так не именовался[165]. В богемском походе герцог Максимилиан Баварский выступал в качестве императорского комиссара главным образом тогда, когда от имени императора принимал присягу у покоренных городов и сословий или отряжал для ее принятия комиссаров низшего ранга. Присяжный комиссар, многократно появлявшийся в ходе Тридцатилетней войны, был типичным комиссаром по делам, поскольку не имел полномочий принуждать к присяге. Военное главнокомандование, директорий, со всей четкостью отличается от политических полномочий. На переговорах в лиге герцог Максимилиан подчеркивает: то обстоятельство, что он является военным предводителем союза и главой (capo) союзных войск, конечно же, никоим образом не наделяет его превосходством или главенством над другими сословиями и не дает никаких новых прав[166]. Здесь тоже проявляется убежденность в том, что военная операция вместе с ее руководством есть только via facti, фактическое действие. Как таковой военачальник не осуществляет никаких суверенных прав, а потому и не является комиссаром, ведь помимо вверенной ему военной юрисдикции в отношении собственных солдат он не имеет никакой власти, направленной вовне, против подданных государства или правительств других стран. К такому воззрению неминуемо вели правоотношения наемного войска. Военачальник. командующий полком. служит назначившему его государю. В качестве носителя государственного авторитета ему бывает придан комиссар. сначала для осуществления надзора, а затем и для того. чтобы заставить считаться с этим авторитетом внешних противников. Там. где предводитель войска является одновременно и комиссаром (как. например, в исполнительной комиссии против Богемии). обе эти функции можно с легкостью отличить друг от друга. Вследствие этого войсковой главнокомандующий как таковой уже не именуется комиссаром. хотя как раз военная операция и составляет типичное содержание поручения. выполняемого комиссаром действия. Однако в Германии этот разрыв между армейским командованием и правлением как утверждением государственного авторитета становится заметен только в XVII в. Судя по согласительному письму императора Максимилиана I, писанному в 1508 г… солдаты еще должны были давать клятву что «жизнь их находится в распоряжении и отдана в услугу именитому князю и т. д… действующему вместо и от имени его императорского Величества, как его благороднейшему комиссару и воеводе» (daß sie an statt und im Namen dero Kayserlichen Majestät dem namhaften Fürsten usw. als ihrem fürnehmsten Commissario und Heerführer zu Gebote und Dienste leben)[167]. Таким образом. хотя в этом согласительном письме проводится различие между военными князьями и военными чиновниками. князь все еще называется комиссаром, а комиссар все еще не отличается от военачальника. Даже в таких назначениях, как назначение Валленштейна 21 апреля 1628 г… более подробно рассматриваемое ниже. комиссарский характер поста верховного главнокомандующего отчетливо виден из постоянно повторяющихся напоминаний о том, что все его распоряжения должны иметь такую же силу какую имеют распоряжения самого императора. Но в случае наемного войска авторитет в отношении солдат и авторитет в отношении подданных вообще никак не связаны между собой. Этим объясняется то, что позднее наименование «комиссар» стало применяться, скорее, как антитеза власти военного командования, для обозначения функций, связанных с административно-хозяйственными войсковыми службами, с доставкой провианта, вооружением, врачебным освидетельствованием и т. п. Солдат клянется в повиновении князю и назначаемым им генералам, полковникам, офицерам командования и т. д. Наряду с этим в некоторых согласительных письмах упоминается также, что он обязан оказывать уважение и повиноваться комиссарам в рамках их комиссионного поручения. Под такими комиссарами понимаются не военачальники, а административно – хозяйственные комиссары[168].

Комиссары при войске либо являются надзорными органами правительства и решают политические задачи: передают полководцу инструкции, ведут переговоры с противником, контролируют генерала в политических вопросах и т. п., либо – ив этом случае наименование «комиссар» применяется чаще всего – выполняют задачи, связанные собственно с административно-хозяйственным обеспечением. Княжеские комиссары, на которых возлагались такие задачи, изначально были комиссарами по делам, а по мере развития административно-хозяйственной службы становились комиссарами по службе. К концу века повсюду уже установилась систематическая организация, состоявшая из комиссаров, высших комиссаров и центральной инстанции[169]. Благодаря – этому место независимых. отряжаемых от случая к случаю комиссаров по делам заступил уже «оформленный» (formatus) аппарат власти. Войсковые комиссары подразделялись на врачебных, финансовых, квартирных или провиантских комиссаров и во время Тридцатилетней войны еще во многом зависели от полководцев, но как правительственные, т. е. княжеские, функционеры они уже в этой войне, обладая известной самостоятельностью, противостояли командирам подразделений и даже, как явствует из инструкции для комиссаров Тилли, имели полномочия присматривать за ними. Этих комиссаров при войске следует отличать от комиссаров, которые назначались – отчасти земельными князьями, отчасти же сословиями тех земель, которые несли издержки по прохождению и содержанию иноземного войска, – в целях обеспечения поставок войску и защиты собственного населения от солдат. По содержанию их деятельность могла состоять в следующем: контроль над личным составом подразделений, т. е. над численностью и боеготовностью наемников, выставляемых полковниками согласно договору. общий надзор за дисциплиной, за отношениями между офицерами и рядовыми и за способами наказания. инспектирование квартир и надзор за каптенармусами, обозом и войсковой прислугой, регулярное медицинское освидетельствование – при наборе полка и в течение дальнейшего времени, ведение точного реестра солдатского состава. учет больных и находящихся в увольнении. Поскольку деятельность комиссара заключается в контроле над военными, в его распоряжение предоставляются средства для осуществления такого контроля: он может делать указания и ставить на вид командирам подразделений (но проявляя в этом сдержанность, как того требует инструкция комиссарам при армии Тилли). может направлять донесения в вышестоящие органы комиссариата или князю. объявлять выговоры каптенармусам. провиант— и квартирмейстерам, а в случае надобности – удерживать часть жалованья в возмещение причиненного вреда. Деньги комиссар передавал подразделению. осуществлявшему выплату жалованья. Доставка денежного и натурального довольствия, а также размещение войск входили в обязанность провиантских или квартирных комиссаров. обычно подчинявшихся особому управлению и в силу такой деятельности вступавших в длительный контакт с землями, а точнее. с княжескими или сословными администрациями (и с их комиссарами) тех земель. где проходили или оставались на постой войска. Они вели переговоры с органами власти или комиссарами земель. на которые возлагались обязанности по содержанию войска. распределяли собранные налоги. дальнейшим распределением которых занимались уже земельные учреждения. выбирали место расквартирования. определяли маршруты и т. п. Оказывался при этом военачальник. возглавлявший войсковую операцию. под надзором и влиянием комиссариата или же умел сам использовать комиссара всего лишь как средство в военных действиях. каждый раз зависело от энергичности этих людей. Валленштейн презрительно называл Тилли «рабом» (sclavo) баварских комиссаров, сам он, конечно, не зависел от императорской придворной палаты. которая в целях обеспечения довольствием его войска не отдавала ему распоряжений напрямую (по крайней мере, во время первого генеральского срока), а в случае если солдаты вели себя чересчур разнузданно и, к примеру, грабили обозы с продовольствием, обращалась к императору с просьбой через придворный военный совет «всерьез напомнить» Валленштейну о необходимости более строгой дисциплины[170]. С некоторыми комиссарами солдаты часто обходились весьма дурно, и в баварском статейном письме 1717 г. солдатам со всей ясностью запрещалось оскорблять их презрительными высказываниями или даже «самими действиями»[171]. Сбор натурального военного налога на территории империи и контроль над долями в имперском контингенте тоже осуществляли военные комиссары. В наследных императорских землях комиссар, уполномоченный земельным князем, противостоял земельным властям как наделенный большим авторитетом, нежели императорский комиссар в империи. Но и в наследных землях с «землей» вступали в переговоры. Комиссар поставлял только те налоги, которые земля обязана была платить как в силу действующего закона или обычая, так и с согласия земельного парламента. Если подданные не могли предоставить или выплатить налог, то комиссар обращался к земельным властям, если же они отказывались его выплачивать, если оказывали сопротивление, то он ходатайствовал о применении карательных военных мер. Таков был основополагающий правовой статус и во время Тридцатилетней войны, хотя тогда положение вещей, отчасти благодаря бесчисленным конфискациям, отчасти в силу действительно самовольных действий солдат, зачастую представляло совершенно иную картину и военные часто не считались ни со своими собственными, ни с земельными комиссарами[172]. Когда продовольственное снабжение войска было передано магазинам, настоятельно оговаривалось, что довольствием обеспечивает только Генеральный военный комиссариат. Если между предоставителем постоя и солдатом возникали затруднения, то предоставитель извещал о них свои (земельные) власти, а те сообщали об этом начальствующему над солдатом и действующему в данном округе военному комиссару. Позднее было строго определено, что в случае раздоров между солдатом и предо ставителем постоя юрисдикцию должны были совместно осуществлять командир подразделения, военный комиссар и власти, которым подчинялся предо ставитель постоя. Распределение квартир осуществляли земельные власти, о состоянии лошадей заботился Генеральный военный комиссариат, который в государствах Габсбургов распоряжался поставками и назначал цены «от имени и по установлению нашей придворной палаты». Основополагающим принципом всюду было взаимодействие командира подразделения, военного комиссара и местных (земельных) властей. Зачастую, особенно при внесении изменений в предусмотренные маршруты и распределение квартир, это приводило к большим промедлениям[173].

Из комиссаров по делам княжеские комиссары превратились в комиссаров по службе и были включены в бюрократическую организацию. Комиссар становится зависимым функционером, обладающим регламентированной компетенцией, но являющимся уже не непосредственным личным представителем государя, как в Средние века, а «государственным служащим»[174]. Тем самым понятие «комиссар» конкретизируется. Конечно, непосредственный, и потому комиссарский (в боденовском смысле) характер его деятельности сохраняется, так как в отличие от судьи между тем, кто дает поручение, и тем, кто его получает, тут не существует какой-либо правовой нормы в качестве самостоятельного средства. Но функциональная зависимость уже не дает возможности сравнивать, как это делал Боден, должность диктатора с должностью такого комиссара. В крайнем случае, ввиду центрального значения цели, достигаемой средствами ситуативной техники, диктатурой могла бы называться вся эта система. Для этого особенно показательно то, как она развивалась в Пруссии. Перед прусским комиссаром стояла та же задача, что и перед австрийским, баварским или саксонским, а именно, он должен был заботиться о снабжении и содержании войска. Но поскольку цель эта действительно принималась всерьез, его полномочия распространились сначала на налоговое управление, поскольку содержание войск возможно только при хорошо налаженном поступлении налогов. Для этой же цели, для хорошо налаженного поступления налогов, необходимо предпринимать все меры, ведущие к повышению налоговой платежеспособности страны, а сюда относится уже едва ли не все управление внутренними делами, торговля и ремесла, благотворительная полиция и др. Хинце подвел итог всему этому развитию такими словами: «На те же самые органы власти, что должны были заботиться о содержании войска и о поступлении налогов, возлагается и ответственность за поддержание и рост благосостояния и налоговой платежеспособности населения, прежде всего за продовольственное и транспортное обеспечение городов. В силу этого военная администрация неразрывно срастается с гражданско-полицейской. вся постепенно развивающаяся отсюда внутренняя „полиция“ носит военный характер»[175]. Расширение властных полномочий не смогли сдержать и права сословий. Абсолютный монарх уничтожал их, когда они препятствовали достижению его целей и становились ему поперек дороги. «В правовом отношении у него не было на это полномочий» (принц Август Вильгельм Прусский, ук. соч., с. 17). Отдельный комиссар был при этом всего лишь средством в рамках системы, подчиненной ситуативно-технической целесообразности, системы, в которой, впрочем, именно поэтому приходилось считаться со средствами: суверен мог утвердить свой абсолютизм только вместе с формированием и консолидацией чиновного аппарата. Благодаря этому комиссар и превратился в ординарного чиновника. Вместе с суверенитетом государя стабилизируется и его бюрократия.

В отличие от исполнительного комиссара, чья деятельность по своему содержанию была «действием» в оговоренном здесь смысле этого слова, войсковой комиссар даже в Пруссии не выглядит орудием одноразового действия, которое должно повести к достижению определенного, заранее намеченного результата, а является средством постепенного разрастания административного организма, послушного лишь имманентной экспансии господствующей над ним цели. Комиссар-реформатор, напротив, является комиссаром действия, который, будучи зависимым функционером на службе у князя, проводит политику центральной государственной власти и устраняет со своего пути местное самоуправление. Согласно докладам комиссаров из Штирии, Каринтии и Крайны, порядок действий одной из многочисленных реформационных комиссий был таков[176]: когда протестантское движение в названных землях вновь оживилось, сначала «властью владетельного князя» последовали декреты против евангелических проповедников, предписывавшие им под угрозой смертной казни покинуть страну. Большинство подчинилось этому приказу, действенность которого подкреплялась тем, что возвышавшийся над городом замок занял назначенный городским главой Граца офицер со взводом солдат. Однако вскоре после этого, в 1599 г, снова начались волнения и протестанты выдвинули свои притязания на монастырскую церковь в Граце. Владетельный князь приказал «наряженным комиссарам» (geordnete Commissarien) – двум докторам и одному полковому советнику – силой отворить церковь, ключи от которой не были выданы несмотря на многократные требования, и восстановить в ней католическое богослужение. Последующие реформационные комиссии рассылались в различные земли, чтобы выполнить свою задачу (чтобы, как стали говорить позднее, «отделить овец от козлищ»)[177]. Комиссия, состоящая из нескольких комиссаров (обычно один представитель клира и императорские советники), в большинстве случаев располагала «охраной» (guardia), т. е. взводом кнехтов под водительством капитана, поскольку раньше комиссары нередко подвергались грубому обращению. Комиссары были наделены «велением и полновластной силой» (Befelch und vollmächtige Gewalt), для того чтобы «с превеликой ловкостью» (mit bester Dexterität) сломить упрямство мятежных лютеранских областей (главным образом с населением, занятым в горном деле), схватить зачинщиков, заменить городские советы квалифицированными людьми, вручить признанному католическому пастору ключи от церквей и кладбищ и наконец вообще «исполнить все прочее, в чем еще есть нужда и надобность» (was sonst mehrers die Notthdurfft über Erfordern ins Werck zu richten). Так, однажды они выступили со своим взводом на Леобен. Жители Айзенэрца хотели сперва оказать сопротивление, не желая покориться княжеской комиссии, они даже вооружились, но комиссарам удалось вызвать в качестве подкрепления свыше 300 княжеских стрелков, при виде которых «горожане убоялись и запросили пощады», «они побросали оружие и сдали комиссарам находившиеся под их контролем двое ворот вместе с ключами от церквей». Тогда «господа комиссары приступили к реформированию, и церковь с приходским двором была препоручена католическому пастору». После этого они учинили расследование, чтобы выяснить, кто был зачинщиком мятежа. Во избежание дальнейших волнений у жителей Айзенэрца отняли оружие, «а также отменили их привилегии и свободы». без позволения княжеского чиновника они не могли устраивать ни советов, ни собраний, многие зачинщики скрылись, некоторые же, кого удалось изловить, приходили к замку в Граце: одни были высланы из страны, другие же приговорены к различным штрафам. Но никто не был казнен. Раскольничьи книги были собраны в родном месте и публично сожжены. Чтобы внушить преступникам страх, была сооружена виселица. Комиссары-реформаторы оставили после себя инструкции для бургомистра, судей и реформированного ими городского совета, содержавшие наставления о том, как они должны вести себя в делах веры, о воскресном дне, о борьбе с тайной ересью, о пасторском надзоре за школами, о необходимости сторониться граждан-лютеран (без ведома пастора никто не мог быть наделен правом гражданства). После проведенных преобразований князь назначил городского прокурора, чья служба состояла в том, чтобы препятствовать всему, что могло нанести ущерб католической религии, величеству и престижу государя, а также шло вразрез с комиссарской инструкцией, ондолжен был позаботиться об обеспечении надежной полицейской службы и быть внимательным ко всему строю общественной жизни «вообще и в частностях» (in genere und in specie). Другие реформационные комиссии действовали сходным образом. Часто комиссары вели переговоры с повстанцами, иногда они отдавали общие, далекоидущие распоряжения, например, после оккупации города запрещали его гражданам выходить из своих домов и посещать друг друга без дозволения комиссаров, вызывали к себе судью, советников, а то и всех горожан, чтобы те заявили о своей покорности, декретом запрещали священникам конкубинат (Londorp. Р. 205), сожительниц объявляли нечестивыми и изгоняли из страны. Однажды (в Радкерспурге) комиссары заявили, что отдадут дальнейшие распоряжения на следующий день, потому что сейчас у них еще нет точных инструкций, в действительности же они только хотели дождаться более многочисленного военного подкрепления, «чтоб с тем большей уверенностью выполнить реформирование (actum Reformationis)». Итак, они делали все, чего требовало положение дел, и, если реформы не удавалось провести полюбовно, исполняли свое дело «силой оружия» (mit bewehrter Hand), назначали наказания, отнимали привилегии, проводили чистку служебных должностей, заставляли прежних должностных лиц, советников и всех горожан в присутствии комиссаров передавать свои посты новым властям, вызывали бежавших граждан обратно в город, конфисковали их имущество и разоружали жителей мятежных областей. «И наступило великое спокойствие» (et facta est tranquillitas magna), – говорится в докладе, который вторая реформационная комиссия направила снарядившему ее князю.

Экскурс о Валленштейне-диктаторе[178]

Как предводитель многочисленной армии (в те времена он назывался capo), пренебрегавший правами сословий и в то же время умевший сохранить большую самостоятельность перед лицом своего господина – императора Валленштейн и у своих современников, и в позднейшей историографии именовался диктатором[179]. Здесь речь, конечно, идет не об одном из многочисленных случаев, когда это имя употребляется в качестве политического словца. здесь ставится вопрос о том, насколько военные и политические полномочия Валленштейна оправдывают такое именование. Употребление этого слова в языке уже отчетливо сместилось в сторону суверенной диктатуры: к власти диктатора во внешней сфере добавляется особая, противоречащая боденовской характеристике комиссара, самостоятельность перед лицом заказчика. В тогдашнем учении о государственном праве слово «диктатор» применялось для обозначения не зависящего от вмешательства прочих должностных лиц высшего военного командования. Выше уже говорилось, что так Арумей называл принца Морица Оранского, часто так именовался и лорд-генерал Кромвель, а что, в частности, касается Валленштейна, то о нем и Пуфендорф говорит как о диктаторе[180].

В отношении первого генеральского срока Валленштейна у нас имеется прежде всего императорское Уведомление военного совета (intimax ex Consilio Bellico) от 17 апреля 1625 г., коим Валленштейн назначался предводителем (capo) «над всем Его (Императорского величества) народом, в это время обитающим в Священной Римской империи и Нидерландах»[181]. Титул capo был непривычен для обозначения предводителя императорского войска, хотя это общеупотребительное прозвище вовсе не было столь необычным, как, по-видимому, считает Гальвих[182], и его мог получить любой командующий офицер[183]. Слово это означает лишь, что Валленштейну было отдано «управление» императорскими войсками. Но по генеральскому патенту от 25 июня 1625 г.[184] ему было доверено командование не над всем императорским войском, а только над тогдашним «подкреплением, снаряженным для Священной Римской империи», в то время как войска, стоявшие в наследных императорских владениях, ему не подчинялись. Назначение Валленштейна главным полевым капитаном в июле 1626 г. (точная дата не установлена) имело, по мнению Гальвиха, то конкретное значение, что с этих пор он становился генералиссимусом всей императорской армии в Германской империи, в наследных землях и в Венгрии (Gesch. I. S. 493). В том, что войско Лиги ему не подчинялось, не было никакого сомнения. Он должен был советоваться с Тилли, объединяться с отрядами курфюрстов и князей, если уж это должно было произойти, но «без ущерба Нашему Императорскому превосходству и достоинству, а также выгоде и пользе» (unabbrüchlich Unserer Kaiserlichen Praeminenz und Respekts auch Nutzens und Frommens), как гласила императорская инструкция от 27 июня 1627 г.[185]. Императорское назначение от 21 апреля 1628 г.[186] дает ясное представление о той должности, которую занимал Валленштейн, и о ее комиссарском характере. В этом документе Валленштейн назначается «Верховным генеральным полевым капитаном» над всеми отрядами, входящими в императорскую армию и оплачиваемыми из его средств, причем со всем «такому высокому генеральному командованию подобающим авторитетом, превосходством и прерогативами». Он наделяется полномочием проводить медицинское освидетельствование войска, учреждать ревизии, если того потребует нужда или стечение обстоятельств – добывать деньги на выплату жалованья под свою подпись, замещать по своему усмотрению освободившиеся полковничьи и капитанские должности или, при случае, назначать снова и снимать. только для членов «генерального командования» ему нужна всемилостивейшая императорская резолюция, и потому он должен сперва представить их императору. Кроме того, он получает общее полномочие по административному обеспечению и командованию войском, право рассматривать как гражданские, так и уголовные дела лично или через своих «уполномоченных» (geuolmechtigte) во всех ситуациях и обстоятельствах, какие только относятся к этой сфере и «подвластны этому делу», но «сообразно их правам». Он становится генеральным главой провиантской службы и службы боеприпасов, которые, если это станет необходимо, он должен будет курировать, причем так (и тут вновь можно различить старую формулировку комиссарских полномочий), «как делали бы Мы сами, если бы присутствовали на месте и лично обо всем заботились и всем распоряжались» (alß wie Wier selbst tuen wurden, da Wier zur stöhl wären und selbst in der Persohn aliens herbey brechten, procurierten und bestelleten). Поэтому от всех чиновников, капитанов, полковников, прочих офицеров, а также от всех комиссаров, фенрихов, вахмистров, провиантмейстеров и казначеев требуется повиноваться и выказывать уважение к «действительному генеральному начальнику» (würrcklichen General-Obristen). и они должны подчиняться всем его письменным и устным, общим и особым приказам, как если бы (тут опять следует комиссарская формулировка) «Мы собственной персоной отдали такие распоряжения и приказы» (Wier in aigener Persohn solches ordinieren und beuelchen thäten). Bo всех перечисленных вопросах Валленштейн обладал всей властью, авторитетом и полномочиями. за невыполнение его приказов грозила «неотвратимая» (unableßliche) казнь от имени самого императора.

Таким образом, полномочия Валленштейна были чисто военного рода. Ему вверялось командование императорской «армадой». Не подлежит сомнению, что даже как генерал, командующий военными операциями, он обладал при их проведении «абсолютной властью» не в том смысле, что император переставал быть верховным главнокомандующим. И это всегда подчеркивал сам император, отвечая на жалобы имперских сословий. Кроме того, Валленштейн постоянно направлял императору запросы, и тот отдавал приказы непосредственно, без его «особого указа» Валленштейну, согласно инструкции 1625 г., не дозволялось вступать в пределы другого округа, нежели тот, в котором находился мансфельдер[187].

Правом обеспечивать эскорт и выдавать охранные грамоты, щадить и миловать, а также выпускать пленников на свободу за денежный выкуп – этим правом, которое обычно принадлежало военному командующему, обладал и Валленштейн, однако высокородных пленников, командиров, князей и прочих аристократов, а также инженеров и опытных военных он мог освобождать только по особому приказу (commission) императора. Контрибуции на поддержание войска могли быть увеличены только в соответствии с заведенным порядком тех местностей, в которых войско в данный момент находилось, причем все должно было быть тщательным образом занесено в книги и вычтено из жалованья солдат. Комиссары по вопросам медицинского освидетельствования, финансов и расквартирования были императорскими и подчинялись придворному военному совету. По инструкции от 27 июня 1625 г. Валленштейну в качестве советника был придан военный советник Альдринген, назначенный полковником и высшим комиссаром по освидетельствованию, финансам и расквартированию, который должен был контролировать комплектование полков, складское и продовольственное обеспечение. В этом отношении Валленштейн действительно был весьма самостоятелен[188]. Для подготовки и обеспечения смотрового плаца следовало отрядить особого императорского комиссара (его имя не называется), при этом подчеркивается, что к сословиям нужно относиться предупредительно, чтобы они не имели повода для жалоб из-за проделок солдатни. Но кроме военно-административного комиссара (Альдринген) и упомянутого смотрового комиссара был предусмотрен еще и пост третьего, а именно политического, комиссара, коим выступал имперский советник барон Иоганн фон Рекк, – чтобы Валленштейн не испытывал недостатка в добром совете при политических совещаниях (consilii), которые придется вести согласно установлениям Священной империи, ондолжен выслушивать мнение и совет этого правительственного комиссара при войске во всех вопросах государственной политики. Особому императорскому депутату из числа членов императорского военного совета, которого не называли комиссаром, хотя деятельность его во всех вопросах носила комиссарский характер, было поручено организовать тайную разведывательную службу. Наконец, речь ведется и о пятой разновидности комиссаров, а именно о тех, которых отряжает сам Валленштейн, чтобы «завоевывать умы тонкими политическими средствами и обхождением» (durch sanfte politische Mitteln und trattamenta die gemüeter zu gewinnen), вести переговоры с местными жителями, помогать им переносить неудобства и своевременной выплатой жалованья удерживать солдат от разбоев и прочих выходок, дабы «бедные подданные» не испытывали излишних притеснений[189]. Поэтому Валленштейн не был независим ни в административно-хозяйственных, ни в политических делах. По мере роста его политического влияния его мнение постепенно приобретало вес и в политических вопросах. Но еще 29 октября 1625 г, онпишет, что император должен своим приказом определить, насколько далеко ему позволяется заходить, если дело дойдет до переговоров «об укрытиях и прочих военных вопросах». «потому как дела политические мне не по плечу»[190]. Когда возникает надобность в мирных переговорах, Валленштейн наделяется особыми полномочиями и назначается императорским комиссаром[191].

Комиссарское поручение состоит в передаче управления войском. В конце инструкции говорится, что в ее рамках невозможно сказать всего, и дальнейшее нужно препоручить преданности, бдительности и боевому опыту военачальника, к тому же если бы ему каждый раз приходилось ожидать совета, то многие благоприятные возможности оказались бы упущены. Приказы войскового главнокомандующего должны быть направлены на восстановление мира, на защиту прав императора и конституции империи, религиозного и гражданского мира, а также выказывающих повиновение сословий и отдельных лиц с использованием «всех средств, что дозволяются Богом и международным правом». В выражениях, типичных для формулы комиссарского поручения, решению Валленштейна предоставляется «заправлять всем на месте, смотря по тому как складываются и изменяются обстоятельства, и печься о том, чего потребуют нужды императора и его земель» (in loco und nach Gelegenheit der Circumstanzien Variation und Veränderung alles zu dirigieren und in Acht zu nehmen, was des Kaisers und seiner Lande Notdurft erforderte). Вопрос лишь в том, насколько глубоко можно было ради достижения этой цели, сообразуясь с положением дел, вмешиваться в существующее правовое состояние, насколько полномочия соответствовали полученному заданию.

Несмотря на большую фактическую власть, Валленштейн в свое первое генеральство был лишь полководцем, осуществлявшим командование войсками. Военная операция в серьезном случае всегда бывает слишком сильно подчинена военной цели, чтобы в ней можно было руководствоваться иными соображениями, нежели соображения ситуативной техники, здесь тоже нередко возникала такая ситуация, при которой Валленштейн мог выглядеть диктатором, т. е. выступать как комиссар действия, наделенный абсолютными, служащими только его цели полномочиями. Но по своему правовому статусу он не был диктатором в том смысле, что император не наделял его особыми, предоставляемыми его разумению и определяемыми только заинтересованностью в выполнении соответствующего действия полномочиями, способными отменять препятствующие права. Руководство войском как таковое, ductus exercitus, не считается с проявлением суверенитета, за исключением военной юрисдикции, которая не выходит за пределы войска и является тут внутренним делом. Кроме того, верховное командование осуществлял сам император, имевший право «посредничества». Вмешиваться в права третьих лиц Валленштейну было со всей определенностью запрещено. Он был обязан соблюдать традиционные уставы и обычаи, а размер контрибуций мог увеличивать только в соответствии с существующим правом. Два советника, которых император отправил к Валленштейну с инструкциями от 24 августа 1630 г., должны были объяснить ему, что войско следует содержать за счет регулярной помощи округов и что власть императора в этом отношении жестко лимитирована имперскими установлениями[192]. Все требования и понуждения, превышавшие установленную правовую меру считались злоупотреблением, применением только фактической силы, осуществляемым via facti. Сколь необычны ни были взаимоотношения между императором и военачальником, все же во внешнем направлении, т. е, в отношении третьих лиц, в частности сословий, последний по-прежнему был уполномочен только на те меры, которые «были соразмерны его правам». Когда император объявлял врагов и мятежников вне закона, возникали возможности для обширных конфискаций. Но и от этого существующее правовое состояние никак не менялось. Конечно, сославшись на тяготы войны, император мог бы здесь еще раз испробовать свою совершенную власть и попытаться превратить ее из simulacrum в подлинную plenitudo potestatis, уполномочив Валленштейна на проведение мер, которых потребовало бы положение дел, без оглядки на препятствующие права. Тогда Валленштейн действительно стал бы комиссаром действия, комиссаром-диктатором. Но как раз этого император не сделал. Он признавал правовую обоснованность исходивших от сословий жалоб на Валленштейновы перегибы.

[117] Об этом см.: Hanotaux G. Origines de Tinstitution des intendants des provinces. Paris, 1884 и Hintze O. Der Commissarius und seine Bedeutung in der allgemeinen Verwaltungsgeschichte // Festgabe für Karl Zeumer. Weimar, 1910. P. 506, 514, где подчеркивается историческое значение этой главы Бодена.

[118] Этот оборот стоит во французском (первом) издании 1577 г. (р. 275), а также в изданиях 1580 и 1583 гг. (р. 375). В латинском переводе слово occasio, правда, отсутствует (ср. издание 1591 г. (р. 342), франкфуртское издание Векселя 1594 г. (р. 416), франкфуртское издание Гофмана 1619 г. (р. 406), а также издание Йонаса 1622 г.), зато всюду есть указание на «время», «место» и «положение вещей» (tempus, locus и res).

[119] Если судейский чиновник обладает правом на свой чин и по современным воззрениям (см.: Seydel. Bayerisches Staatsrecht. 2 Aufl. Bd II. 1896. S. 218). то это означает, что против своей воли он может быть смещен только если возникают серьезные осложнения. Право это вытекает из определений закона. защищающих судью от произвольного смещения и тем самым на время своего действия гарантирующих безотзывность его полномочий. Оно покоится. конечно, не на частном. благоприобретенном праве должностного лица (как считали в Средние века). полученном им в ленное владение. благодаря покупке или залогу. Частный интерес должностного лица к исполнению своей службы в отличие от публичного интереса сегодня уже не принимается во внимание. Вследствие этого отпадает возможность безоговорочно применять частноправовую точку зрения. господствующую в учении о поручениях или полномочиях, к понятиям государственного права. Тем не менее работа, которую научная мысль проделала в области частного права, и поныне не утратила свою ценность для публичного права. Напротив. основание того различения, которое фон Тур приводит для безотзывных полномочий частного права (см.: Tuhr von. Die unwiderrufliche Vollmacht, Straßburger Festschrift für Laband. Tübingen, 1908. S. 52), следовало бы учитывать и в публично-правовых определениях. При рассмотрении объема безотзывных полномочий Тур исходит из того, что, хотя безотзывное полномочие распоряжаться отдельными правами доверителя, а также принимать обязательства определенного содержания, без сомнения, допустимо, сомнения относительно безотзывного полномочия, широта действия которого содержательно не ограничена, все же существуют, поскольку тут действуют те же причины, по которым, согласно § 310 Гражданского уложения, недействительны обязательства по отчуждению еще не приобретенного имущества. Потому же, согласно § 52 Торгового уложения, всегда может быть отозвана и содержательно не ограниченная торговая доверенность, а также, по общепринятым правовым воззрениям, общее полномочие, выходящее за рамки более узкого круга правовых актов (ibid. S. 55. см. также приведенную там в прим. 4 и 5 литературу. RGE, Zivilsachen. Bd. 52. S. 96). Принцип различения, достойный внимания и в публичном праве, состоит в том, что в правовом смысле то или иное полномочие, по своему понятию, должно быть нормировано, и содержательно не ограниченное полномочие вовсе не возникает в результате всего лишь количественного расширения ограниченного полномочия, а представляет собой нечто совершенно иное. Судья может обладать правом на свой пост, поскольку он уже по идее связан законом, его устами говорит сам закон. Судья, принимающий решения сообразно положению дел или даже, подобно члену революционного трибунала, стоящий на службе достижения конкретной цели, был бы, конечно, агентом, свободным от ограничений закона, но его тем сильнее сковывали бы указания использующей его власти. Большая свобода, которой, согласно некоторым новейшим мнениям, был бы должен обладать судья, означает не большую независимость от закона, а прекращение действия законных норм и фактологии. Независимость судейской службы всегда коррелирует с зависимостью судьи от закона.

[120] Sidney A. Discourses concerning government. Ch. II. Sec. XIII (по третьему лондонскому изданию 1751 г. Р. 119): «Поэтому я допускаю, что власть, подобная диктаторской… постоянно контролируемая высшим авторитетом народа, у доблестных и хорошо дисциплинированных наций в некоторых случаях может быть с осторожностью доверена доблестному человеку» (I do therefore grant that a power like to the dictatorian… kept perpetually under the supreme authority of the people, may by virtuous and well disciplined nations upon some occasions be prudently granted to a virtuous man). диктатор не имеет ничего общего с монархом, «чья власть заключена в нем самом» (whose power is in himself), диктатура учреждается только в чрезвычайных случаях, и народ всегда сохраняет за собой свою власть. Сидни несколько раз подчеркивает, что диктатор назначается только «по случаю» (occasionally), а того, что именно через диктатуру может осуществляться переход от демократии к абсолютизму, он не замечает, хотя Цезаря, следуя источникам, называет «постоянным диктатором» (perpetual dictator, р. 121, 134–138). Он говорит о диктаторском «поручении» (commission), гласившем: ne quid dtrimenti etc. (р. 400–401). Однако, сравнивая господство Цезаря с положением современной ему Англии, Сидни отмечает: «власть над нами – не диктаторская» (we have no dictatorian power over us, p. 283), подразумевая под последней господство, не зависящее от воли тех, кем управляют. Высказывания Сидни целиком находятся в русле классической традиции, которая была воспринята английской оппозицией королевской власти, главным образом, через Мильтона.

[121] Locke J. Of civil government. II. Ch. XVIII. Of tyranny.

[122] В последний раз комиссия, назначение которой шло вразрез с принципами парламентаризма, встречается при Якове II, это была инспекционная комиссия в колледж Магдалины в Оксфорде (см.: Hatschek. Englisches Staatsrecht. Bd I. S. 558).

[123] Civil, governm., § 147: «Но то, что следует делать в отношении иностранцев и что во многом зависит от их действий и от различия планов и интересов, это по большей части нужно предоставлять благоразумию тех, кому доверена эта власть, чтобы они руководствовались лучшими плодами своего искусства ради пользы государства» (But what is to be done in reference to foreigners, depending much upon their actions and the variations of design and interests, must be left in great part to the prudence of those, who have this power committed to them, to be managed by the best of their skill, for the advantage of the commonwealth).

[124] Haller J. Papsttum und Kirchenreform. Bd I. Berlin, 1903. S. 26.

[125] Hauch A. Der Gedanke der päpstlichen Weltherrschaft. 1904. Kirchengeschichte Deutschlands. Bd IV. 3–4 Aufl. 1913. S. 714 ff. См. также: Bernheim E. Mittelalterliche Zeitanschauungen in ihrem Einfluß auf die Politik und Geschichtsschreibung, I. Tübingen, 1918. S. 221.

[126] Marsilius de Padua. Defensor Pads. II. С. 23 (24). De moribus curiae romanae / Ausg. von R. Scholz. Quellensammlung zur deutschen Geschichte / Hrsg, von Brandenburg und Seeliger. Leipzig, 1914. S. 102.

[127] Вот только несколько примеров: Жерсон (Gerson. De potestate ecclesiae. II, 240): Хотя папа обладает plenitudo potestatis, но церковь в целом, представленная собором, регулирует ее применение и использование (applicationen et usum), дабы не допустить злоупотреблений, или д Эйи: «для того чтобы регулировать применение полноты власти, церкви полезно самой быть управляемой не одним только монархическим порядком, а с примесью аристократии и демократии» (ad regulandum usum plenitudinis potestatis non expedit Ecclesiae quod ipsa regatur regimine regio puro, sed mixto cum Aristocratia et Democratia). И. Б. Шваб, цитирующий эти места (Schawb J. В. Gerson. Würzburg, 1858. P. 738), называет различение субстанции и осуществления власти «известной волшебной палочкой схоластики», склонностью к установлению дистинкции. Но если проследить историю этой дистинкции до наших дней, до немецкого закона о производственных советах от 9 февраля 1920 г., то, может быть, у этого иронического отношения к схоластике высокомерия все же несколько поубавится.

[128] Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. IV. S. 798–799. приведенное в тексте высказывание Гаука см. там же, s. 756–757.

[129] Durandi spec., De legato. § 2, 4.

[130] Традиционное учение о «равенстве» (aequitas, btucla), в котором перечислялись случаи, когда можно отступить от закона (St. Thomas. Summa theol. II, II qu. CXX. Opera t. IX. см. также комментарий кардинала Каетана, op. VII, р. 187), было попросту перенесено на публично-правовые представления, так что сам вопрос о том, кто именно принимает решение об экстренном случае, ставился не так, как в современном учении о государстве (см. выше, с. 42).

[131] Eod. 1. De judice delegato, § 1: «Одно дело поручать юрисдикцию, другое дело – предоставлять ее. Поручение – это когда тот, кому она поручается, в прочих случаях не имеет юрисдикции, и тогда он называется делегированным судьей. Предоставление – это когда тот, кому она предоставлена, обладал ею и в прочих случаях, и тогда он называется судьей ординарным» (aliud est jurisdictionem committere, aliud remittere. Committi dicitur quando alias qui committitur non habet jurisdictionem et tunc est delegatus. Remitti dicitur quando alias habebat jurisdictionem et tune est Ordinarius). Распределение судебных дел между несколькими ординарными судьями не является commissio. § 6: со смертью делегировавшего делегированный утрачивает свою юрисдикцию (см.: Bodin, р. 384).

[132] См. поручение (commissorium), которое Иннокентий III в 1205 г. дал аббату св. Эмерана и другим духовникам в отношении епископа Конрада IV: некий архидьякон жалуется, что епископ в нарушение права препятствует ему завладеть поместьем, пожалованным регенсбургской церкви. усмотрению (discretio) комиссаров предоставляется, используя церковные средства наказания, принудить епископа поступать сообразно праву (monitione praemissa per censuram ecclesiasticam appellatione remota cogatis). – Migne. Patrologia latina. T. 217 (innocentius III. T. 4). P. 146. N. XCVIII, а также, к примеру, n. CXXXVIII, P. 193 etc.

[133] Durandi spec. § 2. № 9: «Все выслушиваемые дела в их совокупности поручены им (т. е. аудиторам папской курии), чтобы, следуя общему поручению, они вместо папы выслушивали апелляционные дела» (universitas caussarum audiendarum totius mundi est ipsis (sc. auditoribus palatii domini papae) commissa ut ex generali commissione audiant vice domini papae caussas appellations).

[134] Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. IV. S. 799–800.

[135] См. замечание Рейнкинка (Reinkingk. Tractatus de regimine. L. I. CI. II. Cap. 4. № 23): папа выступает как комиссар Христа (commissarius Christi), но не может предъявить инструкции или мандата.

[136] Французские прево (prévôts, praepositi) с судейскими, военными и административными полномочиями, носившими характер комиссарских, в середине XV в. осели на местах (вместе с постоянным войском) и получили в свое ведение административные округа, где с помощью своих солдат следили за общественным порядком и безопасностью и держали «суд прево» над некоторыми правонарушениями (уличные грабежи, незаконное скопление народа и прочие случаи нарушения общественной безопасности). Бальи, в управление которым, как королевским missi, первоначально передавался тот или иной округ, частично тоже встроились в феодальную иерархию и стали посредниками (intermediate) между королем и прево. Полномочия, придаваемые различным исправительным и надзорным комиссарам, обычно гласили, что они получают «полную власть, силу, поручение и предписание» (plein pouvoire, autorite, commission et mandement) делать все, что потребуется для исполнения порученной им задачи, все бальи (baillifs), сенешали (senechaux), а также прочие чины и лица (officiers et sujets) призываются к повиновению, комиссар получает и право принуждать, правда, только «разумными способами и в разумных пределах» (par toutes voies et manieres deues et raisonnables). против него жалобы и апелляции не подаются. См.: Holtzmann R. Französische Verfassungsgeschichte (Below-Meineckes Handbuch). 1919. Viollet P Histoire des institutions politiques et administratives de la France. T. III. Paris, 1903. P. 350. Lavisse. Histoire de France. III, 2. P. 346. Petit-Dutaillis. IV, 2. P. 246. Hanotaux. Histoire du cardinal Richelieu. T. I. 1893. P. 263. Rageau-Lauriere. Glossaire (arts, bailli, prévôt). Niort, 1882. P. 393. Delamare. Traite de police. T. I. P. 194. О том, как институт развивался в Англии, см.: Hätschele. Englische Staatsrecht. Bd. I. S. 558. Englisches Ve rfassungsgeschichte (Below-Meineckes Handbuch). 1913. S. 256 (о поручениях английских мировых судей). Gneist. Englische Verfas sungsgeschichte. S. 224. Hintze O. Der Commissarius und seine Bedeutung in der allgemeinen Verwaltungsgeschichte, Festgabe für Karl Zeumer. Weimar, 1910. S. 520, о комиссарах как налоговых чиновниках – Lotz W. Finanzwissenschaft. Tübingen, 1917. S. 21,229, там же приводится литература по финансовому делу.

[137] Примеры по Франции и Савойе см. у Хинце (Hintze О. Der Commissarius und seine Bedeutung in der allgemeinen Verwaltungsg eschichte, Festgabe für Karl Zeumer. Weimar, 1910. S. 522–523). прекрасный пример организационного комиссара приводится у Ланге (Languet. Arcana. Pars II. L. I. Ep. CXI (1577)): польский король Баторий воспользовался религиозными распрями в Пруссии для того, чтобы послать в область герцога Прусского «комиссаров ради поддержания административной власти, причем всем им надлежало действовать там по своему усмотрению» (commissarios… ad constituendam administrationeni. qui omnia pro arbitrio ibi agere dicuntur).

[138] Нижеследующие примеры приводятся по изданию: Theiner A. Codex Diplomaticus Dominii temporalis S. Sedis. T. Ill (1389–1792). Rom, 1862. – Ссылка на венецианских govematori, которым в 1361 г. было поручено вместе с Дальверме подавить восстание в Кандии, приводится у Пертиле (Penile. Storia del diritto italiano, 2 ed. T. II. Rom, 1897. R 407). См. также: Romanin. Storia documentata di Venezia. T. III. Venezia, 1855. P. 360, 402 – о proweditori 1426 г., наделенных полицейскими функциями.

[139] «Чтобы им никоим образом не препятствовали никакие апостольские установления, статуты или обычаи названного св. Лаврения и других монастырей… никакие апостольские привилегии или грамоты, клятвы, заверения или скрепленные печатью бумаги» (Quibuscumque Constitutionibus apostolicis aut statutis et consuetudinibus dicti sancti Laurentii et aliorum monasteriorum… пес non privilegiis seu litteris apostolicis contrariis juramento, confirmatione apostolica vel quacumque firmitate alia roboratis nequaquam obstantibus) (Theiner, III, n. XII. p. 28. сходное место n. XXXV, p. 88, тоже делегированы два кардинала в качестве комиссаров).

[140] Theiner. III. N. XL. P.91.

[141] Как сенатор он обладал юрисдикцией по незначительным правонарушениям (см.: Theiner. III. № LXXVIII, LXXXV). иногда сенатор получал чрезвычайные полномочия: вынесение приговоров по ускоренной процедуре, ужесточение наказаний и др… см. также n. CXXXIX, р. 205, где содержится интересное доказательство того, что соблюдение формальных положений (forma) городских уставов и процедурных предписаний легко может дать повод ошибкам, и тогда многие правонарушения останутся безнаказанными. также n. CCXVL р. 281.

[142] Приведенные в тексте данные основывались прежде всего на договоре, заключенном между папой Мартином V и «капитаном» Тартальей в 1419 г. (Theiner: III. № CLXXIL Р. 245–249). «Предводителя сводного отряда» (capitaneus condottae) следует отличать от «предводителя римского народа» (capitanei populi Romani), каковым был уже названный Малатеста или Теобальд Аннибал (Theiner, III. № LVII, относится к 1400 г), выполнявшие охранные полицейские функции. Перед Тартальей, впрочем, тоже были поставлены задачи такого рода, ондолжен был, в частности, принимать меры против уличных грабежей, но, как сказано в договоре, ему не дозволяется ни грабить самому, ни допускать, чтобы грабили другие. Должен он и предоставлять свободу передвижения (ясно сказано: только не бунтовщикам), но это является частью военной деятельности. Интересно, что сопровождающий его комиссар должен обладать определенным чином (кардинала или прелата), так что Тарталья не обязан мириться с назначением в качестве комиссара кого угодно. Нужно, кстати, упомянуть, что этот договор, относящийся к 1419 г, не трактует пост войскового комиссара как некое нововведение. Указание принца Августа Вильгельма Прусского (Die Entwicklung der Kommissariatsbehörden in Brandenburg-Preußen. Straßburger Diss. 1908. S. 24), по-видимому, игнорирует это происходившее в Италии развитие. Другие примеры см.: Theiner. № CXXXVIII. Р. 205. CXL. Р. 206. CXLIII, CLXXXVII. Р. 258 (налоговая реформа). CCXLVII (надзорный комиссар при «капитане», 1431), и прежде всего рассматриваемый ниже пример 1444 г. (Theiner: III. № CCCIIl).

[143] См., напр.: Theiner. III. № СХХШ. Р. 184. – Михаэль Косса в 1411 г. становится «главным предводителем» (capitaneus generalis) папского флота и, для того чтобы с большей эффективностью выполнять порученное дело (quae tibi comisimus), получает право склонять бунтовщиков на свою сторону, вести с ними переговоры, миловать их и т. п. См. также ССХП, р. 279. LIII, р. 101–102. CLXXX, р. 254. CLXXXIX, р. 261.

[144] Theinerlll. № СССШ. Р. 356–357.

[145] Pertile. Storia del diritto italiano. II, 1. S. 419. – Венецианские governatori 1364 г. (см. выше, c. 70, прим. 15) были гражданскими правительственными комиссарами.

[146] Theiner. III. CCXLII (1431). – Здесь содержится оговорка в пользу обычных полномочий главного предводителя (capitaneus generalis), в чью командную власть не следует вмешиваться без особой необходимости.

[147] Finke Н. Acta aragonensia. Bd. I. Berlin. Leipzig, 1908. S. CXXIV.

[148] Так, комиссары Карла V на переговорах 1544 г. об имперском матрикуле именуются то «министрами», то «делегированными советниками», то «комиссарами» (см.: Zeitschr. d. hist. Ver. f. Schwaben und Neuburg. Bd. 23. S. 115 ff.).

[149] В изданных у Лондорпа (Londorp. Acta publica suppl. T. I. 1664. Buch II. P. 184) докладах одной реформационной комиссии в Штирии говорится: ранее бунтовщики расправились с комиссарами своего князя, «а ведь по международному праву комиссары священны» (jure Gentium Sancti seynd).

[150] Poetsch /. Die Reichsacht im Mittelalter und besonders in der neueren Zeit. Untersuchungen zur deutschen Staats- und Rechtsgeschichte / Hrsg, von Gierke. Heft 105. Breslau, 1911. S. 3.

[151] Ibid. S. 206.

[152] Förster. Albrecht von Wallensteins Briefe und amtliche Schreiben. I. № 179. Berlin. 1828. S. 332.

[153] Это «Инструкция для княжеских (именно так, не «императорских») комиссаров, направляемых к богемским сословиям и городам» (Instruktion für die an die Behaimbische Ständt und Städt abgeordnete Frl. commissarii. Prag, 17. Nov. 1620// Bayr. Geh. Staatsarchiv. K. schw. 50/28. Fol. 96 (не публиковалось)).

[154] Poetsch J. Die Reichsacht im Mittelalter… S. 126, 134. Anm. 3.

[155] Tractatus de regimine. L. I. Cl. V. Cap. 7.

[156] См.: Lünig J. Ch. Corpus juris militaris des hl. römischen Reiches. I. Leipzig, 1723. P. 52–58.

[157] В разбирательстве между графом Ольденбургским и владетельным бароном Книпгаузеном император в 1624 г. дал Кристиану IV «поручение к осужденному» (commissio ad exequendum). Книпгаузен был осужден в 1592 г, и по приговору высшего имперского суда отстранен от власти, но подал кассационную жалобу и добился того, что император Рудольф приостановил исполнение приговора. Только когда объявленный вне закона Мансфельд опустошил страну и возникла угроза того, что она будет предложена им чужеземным властителям и тем самым отторгнута от империи, последовало упомянутое императорское поручение Кристиану IV (по «краткому сообщению» об этой исполнительной комиссии в Актах регенсбургского рейхстага 1654 г. (Regensburger Reichstagsakten. 1654. Т. VII // Bayr. Geh. Staatsarchivs. Fol. 37 ff.).

[158] Eichmann Е. Acht und Bann im Reichsrecht des Mittelalters (Schriften der Görresgesellschaft, Sektion für Rechts- und Sozialwissenschaft. Heft 6. Paderborn, 1909. S. 145).

[159] Исполнительный мандат об опале, изданный императором Фердинандом 113 октября 1563 г. (напечатано у Фр. Ортлофа – OrtloffFr. Geschichte der Grumbachischen Händel. Bd I. Jena, 1868. S. 537). опала трактуется как вступившая в силу ipso facto. только с 1566 г. опала налагалась несколькими карательными повелениями. Тогда мандат был возобновлен и распространен на приверженцев Грумбаха, а исполнить его было приказано курфюрсту Саксонскому как верховному правителю верхнесаксонской области (Ortloff) III. Jena, 1869. S. 349). Свидетельства того, что комиссары, герольды и горнисты появлялись одновременно, см.: Ortloff, III. S. 110. примеры участия императорских комиссаров: ibid., III. S. 220, 340 (Курфюрст Саксонский пишет императору о том, насколько недостаточны действия округов, на которые возложено исполнение приговора. надо полагать, в интересах авторитета и верховной власти императора целесообразнее было бы, если бы император послал с комиссарами в Готу 2000 лошадей или «ради большего почтения и страха» отрядил бы для исполнения своих комиссаров и еще раз возобновил мандаты). В подчинение курфюрсту как главнокомандующему исполнительного войска отряжаются императорские комиссары, которые должны делать все, «что потребует нужда в поддержании гражданского мира», взыскивать вспомоществование с округов и др. Освобождение сословного представительства и подданных от повиновения опальному герцогу Иоганну Фридриху должно было, собственно, производиться императорскими комиссарами. Появился, однако, только гонец с письмом от императора. Сословия сначала потребовали присутствия императорских комиссаров, но после недолгих переговоров от этого решено было отступиться, поскольку посчитали достаточным, если курфюрст, как верховный главнокомандующий, сам осуществит высвобождение и прикрепление к новому господину в соответствии с распоряжениями императора (Ortloff, III. S. 368). Протокол допроса плененного Грумбаха и приговор первыми подписали императорские комиссары, далее следуют подписи офицеров и советников герцога Иоганна Вильгельма. В своем «Историческом описании исполнительного процесса против Грумбаха в 1567 г.» Ю. Ланге говорит об императорских «послах, сиречь комиссарах» (legati seu commisarii).

[160] См.: Londorp. Suppl. 1655. P. 346. – Ha c. 350 упоминается «предупредительный мандат» (mandatum monitorium), переданный сторонникам города Брауншвейга императорскими комиссарами. Как говорится в таких мандатах, комиссаров, ввиду возложенных на них полномочий и поручений, следует уважать и слушаться. Здесь опала тоже считается налагаемой ipso facto, но ее осуществление приостанавливается в силу природной кротости и доброты императора.

[161] В 1629 г. император приказывает своим исполнительным комиссарам в швабском округе принимать во внимание просьбы сословий о том, чтобы «с различными исполнительными процедурами не было излишней спешки». комиссары должны придерживаться данных им инструкций и там, где не очевидно, что дома божьи и монастыри были втянуты в Пассауский договор, «не начинать прямо с экзекуции», а выслушать стороны и перейти к дальнейшему распоряжению, вообще не делать необдуманных заключений, чтобы никто не мог пожаловаться на то, что не был-де выслушан в надлежащей мере (Londorp. Suppl. Р. 124).

[162] В дальнейшем используются документы Баварского тайного государственного архива, свидетельствующие о «восстании, поднятом в Богемском королевстве, и комиссионных поручениях, переданных в связи с ним императорским Величеством герцогу Максимилиану в Баварии, и об их исполнении», 1618–1621 (К. schw. 50/28), а также другие документы из этого архива, которые (за исключением опубликованного Вольф-Бревером (Wolf-Brever: Geschichte Maximilians. I. Bd IV. № X). обязательства от 8 октября 1619 г.) нигде не печатались. Здесь я хотел бы искренне поблагодарить архивариуса д-ра Риднера и государственного архивариуса Демля за дружескую помощь, оказанную мне в пользовании этим архивом.

[163] См. подробное суждение др. В. Йохера об опале курфюрста от 26 сентября 1620 г, а также о формальных моментах опалы, об экзекуционных статьях, о патентах и т. д, в Баварском тайном государственном архиве (К. schw. 309–312).

[164] Bayr. Geh. Staatsarchiv. К. schw. 389/1. Fol. 32.

[165] См. выше, с. 81–82.

[166] Об этом говорит инструкция, врученная Максимилианом в 1610 г. своему посланнику, которому предстояло вести переговоры с папским нунцием и испанским послом (Wolf. Geschichte Maximilians I. Bd. III. 1807. S. 570). Посланник должен разъяснить, что если предводителя союза называют «главой лиги» (capo della lega), то это означает только то, что, когда дело доходит до фактического действия, он должен осуществлять командование только над военными отрядами, набранными от объединенных сословий, а не командовать самими этими сословиями, и если предводитель союза в известных случаях, следуя горячей нужде и своему усмотрению, может собирать все сословия союза или хотя бы только адъюнктов, то это само по себе еще не означает какого-то его превосходства, потому что у всякой «коллегии» должен быть «руководитель», но отнюдь не «превосходитель».

[167] См.: Lünig J. Ch. Corpus juris militaris. I. P. 3.

[168] Рыцарское назначение Максимилиана II, относящееся к 1570 г., еще не упоминает об этих комиссарах (см.: Art. XXXIX. Lünig. I. Р. 126). но они уже названы в согласительном письме Фердинанда III 1642 г., возобновленном в 1665 г. (Art. XV, Lünig. I, 824), в согласительном письме 1658 г. (Art. XI, Lünig. I, 671), в Гамбургском письме 1688 г. (Lünig. 1, II, 1243), в Любекском 1692 г. (I, 1249), в Баварском 1717 г. (2, 788). Согласно Баварскому письму 1672 г., солдат непосредственно не общался с комиссаром. точно так же о комиссаре не говорится в Саксонском согласительном письме 1700 г. (II, 816). Зато согласительное письмо курфюрста Майнцского (Art. 58, II, S. 750) требует от солдат уважения и повиновения по отношению к комиссарам, но не военной присяги. см. также присягу императорской милиции 1697 и 1711 гг. (II, 707, 721,726, 729).

[169] А. Комиссарский надзор за медицинским освидетельствованием, строевым, конным и боевым составом по рыцарскому назначению Максимилиана II 1570 г. (Art. II, X, XIII, XXXIV, XXXVIII). Во времена вторых Генеральных штатов войско Валленштейна было организовано таким образом, что «Генеральная канцелярия», центральный орган ведения и административно-хозяйственного обеспечения военных действий, разделялась на две секции: Военную канцелярию, предназначавшуюся для проведения операций и распределения полков между полководцами, и Генеральный комиссариат для обеспечения продовольственных и прочих потребностей. Для каждой провинции в австрийских наследных землях был учрежден земельный военный комиссариат, для Богемии – высший комиссариат. Эти учреждения вели переговоры с местными представительствами, на которые была возложена обязанность обеспечивать военные действия, по поставкам для военных нужд. Надзор за долевой квотой в имперском контингенте тоже осуществляли военные комиссары. При Валленштейне начальник Генерального комиссариата императорский тайный советник граф Пауль фон Михнер-Вейценгоф, занимавший одновременно должность военного генерал-комиссара в Богемии, именовался также генерал-квартирмейстером и комиссаром по платежам. Высший комиссариат поддерживал связь между тремя артиллерийскими управлениями (должность генерала от артиллерии) и Генеральной канцелярией (см.: Dudik В. Waldstein von seiner Enthebung bis zur abermaligen Übernahme der Armee-Ober-Commandos vom 13. August 1630 bis 13. April 1632. Wien, 1858. S. 185–186. Löwe V Die Organisation und Verwaltung der Wallensteinischen Heere. Freiburg i. B., 1895. S. 32: «ясно разграниченной и неизменной организации комиссариатов еще не существовало»).

[170] Hallwich. Geschichte Wallensteins. III. № 139. S. 133. № 140, S. 135 (1626).

[171] См. ст. 3 (Lünig. II. P. 797).

[172] У Гальвиха (Hallwich. Fontes Rerum Austriacarum, Bd. 64. II. № 947. S. 503) опубликован патент Валленштейна, выданный им 18 июня 1632 г. всем представителям богемской знати, жителям Богемии, в частности, состоящим при императорском войске старшим и младшим комиссарам, который особенно ярко иллюстрирует этот правовой статус: ландтаг Будвейза постановил продолжить выплату пятимесячной контрибуции. поэтому ко всем представителям знати и прочим жителям обращена просьба соответствовать этому решению. Комиссары должны распределять контрибуцию зерном, овсом или мясом (если мяса не хватает, то деньгами) по округам и заботиться о внесении денег, не поддаваться ни на какие протесты или «отказные письма» (abbekhanthnuszbrief), а напротив, «увеличивать сборы» (exegiren einnahmen und zusammenbringen). если подданные были не в состоянии платить, они должны требовать уплаты от властей, в случае же отказа от уплаты – испрашивать в отношении строптивцев карательных мер, потому как того требует bonum publicum. О том, как полковники обращались с комиссарами, особенно ярко говорит случай, о котором Альдринген упоминает в письме к Валленштейну от 5 июня 1632 г (Hallwich. Fontes. II. № 929. S. 477): полковник фон Осса велел посадить комиссара на кол за то, что тот, якобы, хотел сбежать вместе с деньгами.

[173] См. регламент и ордонанс Карла VI (1720 г.) (Lünig. Р. 731): полковник, подполковник и старший вахмистр не должны переменять место постоя, отведенное им службой Генерального военного комиссариата по указанию или дозволению императорского придворного военного совета, случаи оставления расквартированными лицами своих квартир должны регистрироваться и т. д. Затем приводится схема снабжения довольствием, в которой фигурируют Генеральный штаб, полевая военная канцелярия, канцелярия Генерального военного комиссариата (куда входят Генеральный военный комиссар, старший военный комиссар, полевой военный комиссар, а также соответствующий персонал регистраторов и канцеляристов). далее еще провиантская служба с провиантским комиссаром. Наказание «строптивцев» (morosos) назначается по ходатайству службы Генерального военного комиссариата (а не отдельных комиссаров) и приводится в исполнение дислоцированными поблизости ротами или полками, земельные власти выдают задолжников старшим военным комиссарам, которые должны распорядиться о наказании. Если земельные власти чинят в этом препятствия и потому задолжники остаются не известны, то военному комиссару должно быть предоставлено право послать ополченческий отряд через расположенные в этой земле этапы к земельной инстанции, а эта инстанция затем направляет отряд в имения должников, где потом должны начаться издержки исполнения приговора. В порядке прохождения императорских войску Верхнего Рейна в 1713 г. (Lünig. II. Р. 729) было указано, что полковник или полковой командир должен перед выступлением послать вперед офицера, имеющего при себе обычное, составленное старшим, военным или конвойным комиссаром, расписание с указанием ежедневных норм довольствия для солдат и лошадей. Офицер этот должен знать и точнейшим образом соблюдать маршрут, который был согласован с сословиями.

[174] В Грумбаховых распрях курфюрст Саксонский чаще всего называется главнокомандующим и таким образом отличается от комиссаров. Часто речь идет только о комиссарах низшего ранга, как например в 1628 г, в деле о страсбургской церкви, где эрцгерцог Австрийский Леопольд получил от императора комиссионное поручение уладить спор полюбовно и, поскольку не мог прибыть на место лично, отправил туда третьих лиц, которые именовались комиссарами, хотя самого его так не называли (Londorp. Suppl. III. Р. 30). В имперском собрании это имя сохранялось в течение XVIII в.: так назывался представитель императора, поскольку последний обычно сообщал курфюрстам, князьям и сословиям свои ходатайства, декреты и прочее через главного комиссара. Тем самым пост этого комиссара был аналогичен тому, какой занимает комиссар, посылаемый королем или правительством на заседания современных народных представительств.

[175] Hintze О. Der Commissarius and seine Bedeutung in der allge meinen Verwaltungsgcschichte, Festgabe für Karl Zeumer. Weimar, S. 494–495.

[176] См. Lonlorp. Suppl. Т. 1. L. II. Р. 179. – Здесь опубликованы доклады девяти таких реформационных комиссий. Реформация и контрреформация осуществлялись самыми различными способами в зависимости от того, как вело себя население и какую позицию занимал повелитель той или иной территории. Дело доходило и до более или менее регулярных военных операций против той местности, в которой надлежало провести преобразования, причем за военной оккупацией следовал скрупулезный формальный процесс по уголовному делу о мятеже и восстании (например, в Трирском епископстве). Если дело длилось долго, то здесь иногда тоже возникал регулярный чиновничий аппарат с постоянными комиссарами по службе, как, например, в Зальцбурге, где с 1686 по 1800 г. существовала комиссия по делам религии, состоявшая из двух консисторских и двух придворных советников, которым была придана учрежденная высоким государевым декретом от 16 августа 1713 г. для чрезвычайных мер «тайная депутация», действовавшая, впрочем, лишь до 1747 г. Важный историко-правовой материал по многочисленным реформационным комиссиям содержится в специальных исследованиях, особенно в трудах Общества истории Реформации (№ 24: Ziegler Н. Die Gegenreformation in Schlesien. № 36, 42: Frhr. von Winzingerroda-Knorr (Эйхсфельд). № 54: von Wiese H. (графство Глац). № 67, 69: Arnold F. (Зальцбург). № 88, 89: Ney j. (Трир)).

[177] Если население ссылалось на Аугсбургский религиозный мир, то комиссары отвечали, что они тут не компетентны, потому как религиозный мир был заключен только для членов Римской империи, а непосредственно членами Римской империи признавались и считались только земельные князья, а не население земель (.Londorp. Suppl. S. 178).

[178] Перечень основных цитируемых ниже сочинений: Wolf Р Ph. Geschichte Maximilians I. und seiner Zeit. Bd. I, II. München, 1807. Bd. III, 1809. Bd. IV (fortgs. Breyer). München, 1811. Helbig C. G. Wallenstein und Arnim 1632–1634. Dresden, 1850. l) Hurter F. Zur Geschichte Wallensteins. Schaffhausen, 1855. 2) Wallensteins vier letzte Lebensjahre. Wien, 1872. Krabbe O. Aus dem kirchlichen und wissenschaftlichen Leben Rostocks, zur Geschichte Wallensteins und des dreißigjährigen Krieges. Berlin, 1863. Dudik B. Waldstein von seiner Enthebung bis zur abermaligen Übrnahme des Armee-Ober-Commandos vom 13. August 1630 bis 13. April 1632. Wien, 1858. Gindely A. l) Geschichte des dreißigjährigen Krieges, Prag. Bd. I. 1869. Bd. II. III, 1878. Bd. IV. 1880. 2) Waldsteins Vertrag mit dem Kaiser, Abhandlungen der königl. Böhmischen Gesellschaft der Wis-sensch., VII. F. Bd. 3. 3) Waldstein während seines ersten Generalats. Bd. I, II. Prag und Leipzig, 1886. Hallwich H. l) Wallensteins Ende, ungedruckte Briefe und Acten. Bd. I, II. Leipzig, 1879. 2) Fünf Bücher Geschichte Wallensteins. Bd. I–III. Leipzig, 1910. 3) Briefe und Akten zur Geschichte Wallensteins (1630–1634), Fontes Rerum Austriacarum, Österreichische Geschichtsquellen. Bd. LXIII–LXV, Wien, 1912. SchebekE. l) Wallensteiniana in Memoiren, Briefen und Urkunden. Prag, 1875. 2) Die Losung der Wallensteinfrage. Berlin, 1881. 3) Die Capitulation Wallensteins, Österr.-Ungar. Revue, N. F. Bd. 11, 1891. Wapler R. Wallensteins letzte Tage, Leipzig, 1884. Michael W. Wallensteins Vertrag mit dem Kaiser im Jahre 1632 // Hist. Zeitschr. Bd. 88, 1912. S. 385–435. Ritter M. Der Untergang Wallensteins // Hist. Zeitschr. Bd. 97, 1906, 237 ff. Briefe u. Akten zur Gesch. des 30j. Krieges. N. F. II, а также Förster, Briefe. Ranke, Geschichte Wallensteins. Klopp, Öjähriger Krieg.

[179] См.: Hurter. Letzte Lebensjahre. S. 1. Opel. Wallenstein im Stift Halberstadt. Zalle, 1866. S. 5,21 etc. – Понятно, что склонные к психологизированию авторы, например Рикарда Хух, не могут отказаться от слова «диктатура». Но и М. Риттер употребляет это слово в чересчур общей, неясной трактовке и, к примеру, на с. 128 своей «Немецкой истории» (Ritter М. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Gegenreformation und des dreißigjährigen Krieges. Stuttgart und Berlin, 1908) говорит о диктатуре испанского посланника Оньяте ввиду его «назойливых советов» по вопросам императорской политики (1620 г), на с. 489 – о шведской диктатуре Густава Адольфа ввиду однозначно приказного характера тех условий, которые он, угрожая открытым применением силы, ставил курфюрсту Саксонскому, а в сочинении о «Развитии исторической науки» (Ritter М. Entwicklung der Geschichtswissenschaft. München und Berlin, 1919) на c. 200, воздавая должное Хемницию, – о «диктатуре Австрии в Европе». в «Историческом журнале» (Hist. Zeitschr. Bd 97. S. 237) в связи со вторым генеральским сроком Валленштейна он говорит, что тут последний «в еще большей степени обладал подлинно диктаторской властью», чем во время первого.

[180] Commentarionim de rebus Suecicis libri XXVI. Utrecht, 1686. L. I, § 56: Князья жалуются на то, что Фридляндец, «опьяненный небывалой удачей, ведет себя как диктатор, не повинуясь императорским мандатам, если они чем-то ему не по душе» (insolita fortuna ebrius velut dictatorem ageret, nec Caesaris mandatis nisi quantum ipsi collibitum pareret (p. 21)). § 58: на регенсбургском рейхстаге 1630 г. прозвучали жалобы «на несправедливости и притеснения, чинимые императорским войском, на излишества Фридляндца и его диктаторскую власть» (de injuriis et oppressionibus Caesareani exercitus ac insolentia Fridlandi, ejusque dictatoria potestate). Хемниций (Chemnitius. Belli Sueco-Germanici. Vol. I. Stettin, 1648. L. I. P. 10), хотя и называет Валленштейна «высшим военачальником императорских полков» (summus Caesariae militiae Imperator) и говорит (с. 242), что во время второго генеральского срока тот требовал «абсолютной, т. е, не ограниченной никакими правилами, власти» (absollutissima nullisve regulis limitata potestas), нигде не именует его диктатором. В сочинении «О государственном интересе» (De Ratione Status. Cap. 10. P. 146) он говорит о Валленштейне как о «верховном военачальнике, наделенном высшей властью» (supremus Exercitus Dux cum summa potestate), но считает его инструментом императорской власти. Курфюрст Майнцский говорит об «иге фридляндского домината». Все эти речевые обороты, по-видимому, не являются четко определенными понятиями государственного права.

[181] Впервые опубликовано (из Дюксерского архива) Гальвихом (Zeitschr. f. allgem. Gesch. I. 1884. S. 119–120). см. также: Hurter. Gesch. S. 153. Gindely. Waldstein, I. S. 47 ff.. Hallwich. Gesch. III. № 6. S. 12.

[182] Zeitschr. f. allgem. Gesch. I. S. 120.

[183] Герцог Максимилиан звался «предводителем Лиги» (Саро della lega, см. выше, с. 87). примеры приводит Гальвих (Gesch. III. № 139. S. 135 (capo полевой провиантской службы), а также I. S. 510).

[184] Hallwich. Gesch. III. № 6. S. 12.

[185] Впервые опубликовано Гальвихом (Zeitschr. f. allgem. Gesch. I. 1884, S. 122), см. также его поправки (Hallwich. Gesch. I. S. 212. III. № 6. S. 12). Согласно Онно Клоппу (Dreißigjähriger Krieg. II. S. 472), приведенные в тексте слова «без ущерба…» и т. д. являются «инородной вставкой». но прав, пожалуй, Гальвих (Gesch. I. S. 213, Anm. 425. см. также: Gindely. Waldstein. II, S.387).

[186] Опубликовано у Гальвиха (Gesch. III. № 365. S. 329).

[187] См.: Hallwich. Gesch. III. № 20. S. 20. – Письмо императора Валленштейну от 24 декабря 1625 г., в котором ему было велено наладить переписку с Тилли, при этом упоминалась инструкция, но император более не считал необходимым свое дальнейшее посредничество. другие примеры см. у Риттера (Ritter. Deutsche Geschichte. Ш. S. 298–299, 352, 362, 419). Адресованный герцогу Саксен-Лауэнбургскому Рудольфу Максимилиану ордонанс, предписывавший ему приостановить на время освидетельствование вновь набранных рекрутов, формально исходил не от Валленштейна, а от придворного Военного совета. см.: Hallwich. Gesch. I. S. 518, 566. Если в донесениях Караффы (Gindely. Waldstein. I. S. 120–122) говорилось, будто Валленштейн все делает по своему разумению, то это имело только фактический смысл и писалось лишь для того, чтобы побудить императора отстранить Валленштейна от командования. Вообще нужно заметить, что современные представления о военной дисциплине нельзя применять к Валленштейнову войску. Случалось, офицеры заявляли, что будут принимать приказы только от командира своего полка, а не напрямую от генерала (см., например: Opel. S. 45).

[188] Об этом свидетельствует, например, распоряжение о том, как следует въезжать на зимние квартиры, отданное Валленштейном генеральному комиссару при его войске в сентябре 1626 г. (Hallwich. Gesch. I. S. 619). Позднее такие вопросы были урегулированы назначением от 21 апреля 1628 г.

[189] Этих комиссаров, которых Валленштейн отряжает как войсковой главнокомандующий, следует отличать от комиссаров, которых он как владетельный князь посылал принимать присягу у сословий, особенно от полковника Сент-Жюльена. Комиссары, направляемые Валленштейном на переговоры (Traktierung) с представителями сословий, получали через него императорские полномочия. Примеры см.: Forster. I. S. 102, о комиссарах Валленштейна в Мекленбурге см.: Eod. S. 327. Krabbe. S. 99.

[190] Hallwich. Gesch. I. S. 283.

[191] См., например, императорскую грамоту о полномочиях для Валленштейна и Тилли на время мирных переговоров от 19 декабря 1628 г. (Hallwich. Gesch. III. N456. S. 426).

[192] Hallwich. Fontes. I. № 44. S. 75.