Диктатура: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, военные успехи Валленштейна принесли императору такую власть, что на какой-то момент могло показаться, будто существовала возможность превратить Германскую империю в единое национальное государство под предводительством абсолютного монарха. Важнейшее практическое условие для этого состояло бы в том, чтобы два войска – императорское войско и войско лиги – были соединены под верховным началом императора. Такую цель и преследовала императорская пропозиция по объединению двух этих «армад», появившаяся 5 сентября 1630 г. Наряду со многими другими в качестве важнейшей в ней была названа та причина, что такое объединение отняло бы у протестантских сословий предлог к содержанию собственного войска, поскольку таковое-де есть и у Католической лиги[193]. Но католические князья вовсе не хотели допустить. чтобы из полноты императорской власти в вопросах войны и мира развился подлинный суверенитет. Существенное их возражение против Валленштейна состояло в том, что они не могут подчиняться войсковому командующему которого «в силу их положения нельзя ставить наравне с ними» и который к тому же. всегда с императорским именем на устах. нисколько не считается с сословиями и «держит под рукой» карательные военные средства[194]. Император возражал, что «Его Императорское Величество сам является главой своих армад» (ihre kaiserliche Majestät seyen Ihrer Armada Capo selbst). Но в заявлении курфюршеской коллегии от 4 сентября 1630 г. было обстоятельно указано, что чин генерала императорской армии должен получить баварский курфюрст, а существующее противоправное состояние должно быть устранено. В отношении этого «имперского полевого командования» коллегия потребовала. чтобы император. хотя и сохранял за собой верховное руководство (auspicia) и высшую военную юрисдикцию (supremum armorum arbitrium). всегда сообразовывался с капитуляциями. имперскими конституциями и почтенными традициями. По поводу объединения двух войск, которого жаждал император, было замечено, что лига не нарушает имперских установлений и что без ее поддержки император растерял бы все прежние приобретения. армия, пожалуй, и должна быть объединена, но под руководством курфюрста Баварского, отчего императорское величие и верховенство нисколько не уменьшится, а только укрепится[195]. Известно, что, несмотря на аргументы, в которых императорские советники ссылались на полноту императорской власти. спор этот окончился «полной победой курфюршеских интересов над императорскими»[196]. После отставки Валленштейна императорскому военачальнику было наказано принимать приказы только непосредственно от самого императора. часть армии была распущена. другая часть переведена под командование Тилли.

Что касается второго генеральского срока Валленштейна (декабрь 1631 – февраль 1634 г.). то у нас нет аутентичных документальных свидетельств о соглашении между ним и императором. Обычно о полномочиях Валленштейна говорилось тогда в следующих выражениях: он получил «комиссионное поручение в высшей абсолютной форме» (commissio in absolutissima forma) и высшее военное командование (summa belli). Командование было препоручено императорским указом от 15 декабря 1631 г. официальным титулом, как и при назначении 1628 г… было звание «верховного полевого генерал-полковника»[197]. О подлинном содержании его полномочий распространились преувеличенные представления. В наиболее раннем печатном сообщении (в сочинении 1632 г.) приведены капитуляции с отдельными условиями, выдаваемыми за те, на которых Валленштейн якобы принял второе генеральство. Скорее всего, это сообщение не аутентично, но оно может служить пригодным основанием для рассмотрения правового статуса Валленштейна. Дословно оно звучит так (по экземпляру из Мюнхенской библиотеки[198]):

К пункту 1. Данное определение касается не объема военно-командных полномочий (что кажется само собой разумеющимся Риттеру), а вопроса о том, с кем заключается договор. О том, что Валленштейн командует отрядами лиги или испанским войском, тут речи нет. Фактически эти отряды имели собственных командиров, а испанцы находились под началом Кастанеды и Фериа, которых Фердинанд II наделил «поручением и авторитетом», хотя они должны были поддерживать «добрую переписку» и с Валленштейном, и с войском лиги[199].

К пункту 2. Широко распространенный в XVII в. оборот «в высшей абсолютной форме» (in absolutissima forma) поначалу означал только то, что Валленштейн не зависел от придворного военного совета. Но в 1619 г, при карательной операции против Богемии, Максимилиан Баварский потребовал «полного, абсолютного и свободного правления» (plenarium absolutum et liberum directorium) также и в отношении императора. В любом случае все это касается только руководства войском и административно-хозяйственного обеспечения, ductus exercitus и belli administratio, но не дает никакого авторитета или верховенства в государственно-правовом отношении. Но в дальнейшем ходе войны речь о том, чтобы император перестал быть верховным военачальником, не заводилась. Благодаря своим «посредничествам»[200] он даже напрямую вмешивался в проводимые Валленштейном операции, хотя если бы он отказался от такого вмешательства, то это обстоятельство в государственно-правовом отношении было бы столь же малозначимо, сколь малозначима, к примеру, и та сдержанность, которую курфюрст Максимилиан подмечал в Тилли, когда речь заходила о военных операциях. Назначением генералов занимался император, даже если квалифицированных людей ему предлагал Валленштейн, в силу своей генеральской должности Валленштейн мог назначать только полковников[201]. Расследовать судебные дела, даже в течение его второго генеральского срока, в кавалерии, как обычно, должен был фельдмаршал, в пехоте – командир соответствующего полка. главнокомандующий приказывал начать судебный процесс, а фельдмаршал или полковник вел его и выносил приговоры. По существу дела статус Валленштейна в этом отношении был тем же, что и при назначении 1628 г, он соответствует ему даже по титулу.

К пункту 3. Дословный текст не дает никакого повода к широко распространенному утверждению (которое воспроизводит и Пуфендорф), будто император лично не имел права находиться при войске. Речь идет только о короле Фердинанде III Венгерском, сыне императора[202]. В 1619 г. Максимилиан Баварский тоже требовал, чтобы ни император, ни кто-либо другой из его семьи не мог воспрепятствовать его полновластному и свободному руководству военной операцией (см. выше, с. 85).

К пунктам 4 и 5. Здесь речь идет о договоренностях относительно возмещения и вознаграждения лично Валленштейну и о соответствующих гарантиях. Под «высшей в Империи регалией» Ранке, привлекающий для этого итальянскую версию текста (uno dei maggiori regali), понимает монополию на добычу соли или на горные разработки. Михаэль (S. 424) – сан курфюрста. Риттер же, поскольку единственное, по его мнению, возможное истолкование этой формулы как «права» (jus) или «наивысшей регалии права превосходства, т. е. имперского права» (regale supremum jure superioritatis, sc. imperialis), т. e, как таможенных прав и военной контрибуции (об этом см.: Ritter. Göttingische gelehrt. Anz., 1905. S. 206), он считает чем-то немыслимым, то вновь видит здесь доказательство полной непригодности текста. Из посольских донесений 1632 г, которые цитирует Михаэль, следует, что фактически в то время переговоры шли о том, чтобы отплатить Валленштейну курфюршеским титулом. Согласно словоупотреблению тогдашнего государственного права этот титул только и мог быть поименован «высшей регалией». Поскольку Михаэль пытается удерживать разницу между высокими и низкими регалиями, он тоже запутывается в самом по себе совершенно ясном правовом вопросе. В рамках сопоставления высоких и низких регалий, конечно, не может существовать наивысшая, и отсюда Риттеру было нетрудно опровергнуть интерпретацию Михаэля. В действительности же речь идет о ленно-правовом «владетельном достоинстве» (dignitas regalis). В последнем различаются действительные ступени. есть соответствующий порядок (ordo). а потому имеется и высшая регалия. Для тех ленов, которые считаются «владетельными» (feuda regalia) и могут быть дарованы только императором. существует последовательность: королевство (Regnum). курфюршество (Electoratus). княжество (Ducatus). графство (Comitatus). баронство (Baronatus). Feuda regalia – это такие лены, которые при императорском дарении приобретали владетельное достоинство. Наивысшим из таких титулов было. конечно. королевство, но здесь мы на нем не будем останавливаться, поскольку речь идет только о высшей регалии в Империи, так что дословный текст отлично передает все смыслы, когда экстраординарное вознаграждение, которое в отличие от ординарного состоит не в какой-либо денежной сумме, а в сане или достоинстве (dignitas). столь же отчетливо отличается от этого последнего и от компенсации издержек, что и в договоренностях Максимилиана Баварского 1619 г. Выражение это настолько соответствует языковым нормам тогдашнего государственного права, что оно одно могло бы подтвердить аутентичность вышеприведенного текста[203].

В пункте 6 говорится об обеспечении потребностей войска. В Theatrum Europaeum вместо «по всей» вновь появляется in absolutissima forma, и далее: «.. так чтобы ни императорский придворный совет и палата, ни судебная палата в Шпейере не преследовали при этом никаких интересов и не имели никакой власти выносить по этому поводу свои решения, все равно, общие или частные, а также чинить какие-либо иные препятствия». По сути дела, о том же говорит и гамбургский экземпляр. Право приговаривать за те или иные наказуемые деяния к конфискации по суду и взымать такие конфискации предоставлялось Валленштейну, согласно императорскому представлению от 15 апреля 1632 г., не только в империи, но и в наследных землях[204].

Пункт 7 тоже посвящен обеспечению армейских потребностей. Предоставление личной неприкосновенности и охранные грамоты для отдельных лиц или земель рассматриваются тут как чисто финансовый вопрос.

Пункт 8 касается договоренностей в пользу Валленштейна и вопроса обеспечения армии.

К пункту 9. Риттер указывает, что император предоставлял только определенные субсидии, а не принимал на себя покрытие всех издержек (op. cit. S. 258–259). Однако в договоренности сказано, что Валленштейн получает возмещение своих затрат и издержек по заключении мира. Здесь тоже прослеживается аналогия с договоренностями Максимилиана Баварского 1619 г.

К пункту 10. Что армия может вступить в наследные императорские земли, означает, конечно же, как поясняет Риттер, вступить в крайнем случае, и потому, в общем-то, «ни о чем не говорит» (S. 267). Но здесь-то речь идет как раз не о крайнем случае, скорее в этом тезисе оговаривается право «отдыха» в наследных землях (см.: Akten. И2. S. 328), даже если настоятельной нужды в этом нет. Важнее всего в этом положении как раз то, что речь не идет о крайнем случае.

В процитированных десяти пунктах ничего не говорится о диктатуре. Существенный интерес лежит в области имущественного права. «Договор о найме» в аспекте государственного права вообще не представлял никакой проблемы. Скорее, можно было бы вести речь о договоре с кондотьером. Что касается государственно-правовой стороны взаимоотношений между императором и Валленштейном, то первый, как и прежде, оставался верховным главнокомандующим и препоручал последнему только руководство военными операциями и управление войском, а кроме того, конечно же, предоставлял ему большую фактическую свободу действий. 4, 5, 8-й и 9-й пункты содержат сведения о вознаграждении Валленштейну и о возмещении его издержек. О политических полномочиях в капитуляции речь не идет, напротив, 8-й пункт свидетельствует о том, что на мирные переговоры Валленштейн влиять не мог. Если же, вопреки этому, кое-где значится, что Валленштейн обладал «полновластием» (plenipotentia) и правом решать в вопросах войны и мира (arbitrium belli et pads)[205], то это идет вразрез с тем обстоятельством, что все переговоры, которые вел Валленштейн. проводились лишь с ограниченным полномочием или должны были быть ратифицированы императором[206]. В своей резолюции от 3 февраля 1634 г. курфюрст саксонский на вопрос Арнима. с кем нужно вести переговоры. ответил: «…с его княжеской милостью герцогом Фридляндским как высокочтимым и полновластным уполномоченным императора… Ибо он ведет войну не от своего имени, а от имени и по приказу Его Величества Римского императора. армия тоже подчинена Его Императорскому Величеству коему поставили себя на службу сами Его княжеская милость и офицеры с солдатами, и будут осуществлять Его Императорского Величества arbitrium belli et pads не от себя только, но от Его имени, поскольку за ним сохраняется и резервируется высшее суверенное право (jus majestatis)». Этим еще раз подчеркивается, что никакие военные полномочия не могут стать основанием для ведения мирных переговоров[207].

Чрезвычайный статус, который Валленштейн получил на время своего второго генеральского срока. выражался в экстраординарной самостоятельности военного главнокомандования и в экстраординарном вознаграждении. Диктатурой такой статус оказался бы только в том случае, если бы его воздействие на объективную правовую ситуацию означало введение чрезвычайного положения. Такое воздействие, и правда, проступало в практике взымания контрибуций и конфискаций, которые в интересах ведения войны превосходили обычную меру. В случае серьезной опасности любая военная операция неминуемо открывает неограниченный простор для точки зрения целесообразности. В интересах ведения военных действий требуется не только то, что непосредственно связано со стратегическим и тактическим руководством операцией, но и все, что касается вооружения и жизнеобеспечения войска, транспортных средств и почтовой службы, дисциплины и настроения как в своих, так и в неприятельских войсках, и потому при росте масштаба операций и переменах в их техническом оснащении на службу военным целям в конечном счете может быть поставлено все государство в целом, становясь таким образом ситуативно-техническим средством для достижения определенного результата. Развитие прусского военного комиссариата уже было приведено в качестве исторического примера возможного расширения перспектив целесообразности. Такое исключительно ситуативно-техническое понимание дела, несомненно, целиком соответствовало образу мыслей Валленштейна. Необычайно способному организатору, который в тяжелейших обстоятельствах не только сумел собрать огромное войско, но одновременно управлял своими собственными землями, причем так, что они предложили великолепный по своей исторической уникальности пример меркантилистского государственного правления, руководствующегося только рациональными идеями целесообразности, почтение к действующим уложениям Священной Римской империи и к унаследованным привилегиям сословий всегда казалось непостижимым. «Эти, из империи, приходят ко мне, много мне говорят о решениях имперского сейма, о Золотой булле и т. п. Не знаю, куда и деваться, когда они заводят эти речи», – говорит он в собственноручной приписке в письме к Траутмансдорфу[208]. Только определяемое военными соображениями взимание контрибуций и, в еще большей степени, практика беспощадных конфискаций могли без труда стать средством устранения той помехи, каковой оказывалось существующее правовое состояние. Полномочие, связанное с назначением конфискаций, было, конечно, обращено только против врагов и мятежников, но в практике всех революций было принято объявлять политического противника врагом отечества и в силу этого полностью или частично лишать его правовой защиты в отношении его личности и его собственности. И все же император был далек от того, чтобы использовать такое средство в революционном смысле. Раздавая свои поручения, он сам не считал себя вправе действовать, руководствуясь одними только ситуативно-техническими соображениями. Он не рискнул использовать состояние войны для расширения своей политической власти, пытаясь утвердить экстраординарные права совершенной власти, – быть может, из страха перед огромным авторитетом Валленштейна. Ведь одним из принципиальных положений монархических арканов был тезис о том, что нельзя допускать, чтобы какой-нибудь чиновник или генерал становился чересчур влиятельным. В сочинении «Компендий „Государя“» (1632), приписываемом Фердинанду II и, пожалуй, в самом деле происходящем из его окружения, принципы монархического правления излагаются в форме наставлений государю (по-видимому, это своего рода завещание Фердинанду III). Там с явным намеком на Валленштейна говорится, что государь ни одному генералу не должен предоставлять «неограниченной и абсолютной власти» (libera et absoluta potestas), «чтобы тот без его постановления осмеливался и имел возможность осуществлять все, в том числе и высшие, абсолютные властные полномочия и по своему усмотрению всех притеснять, грабить и угнетать, но чтобы сам он оставался государем надо всеми» (ut sine suo scitu is alia quaeque et quae summi et absoluti imperii sunt agere et pro libitu suo omnes vexare spoliare et opprimere audeat et possit, sed ipse Princeps maneat generalis)[209]. С другой стороны, в 1630 г. императорские советники ради отклонения курфюршеской петиции отдали войско под командование Максимилиана и применили в борьбе с курфюрстами политическую аксиому: нельзя никому позволять становиться настолько влиятельным, чтобы потом попадать в зависимость от его решений. Таким образом, император в обоих отношениях находился в трудном положении. Решающим оказалось уважение к существующему правовому состоянию. В этом, собственно говоря, и заключается суть дискуссии о диктатуре Валленштейна. В действительности она касается полноты императорской власти в отношении того, была ли в тогдашней Германии такая инстанция, которая, сославшись на исключительный случай, могла бы упразднить ставшие помехой благоприобретенные права. Вопрос о том, в каком отношении Валленштейн находился к императору, утратил свое значение для дискуссии о Валленштейновой диктатуре, поскольку император не решился добыть для себя исключительные права на основании своего полновластия. Капитуляция Фердинанда III 24 декабря 1636 г. стала государственно-правовым выражением того факта, что у императора была отнята последняя возможность сформировать мощную центральную власть с помощью введения чрезвычайного положения. При «чрезвычайно настоятельной потребности» императору хотя и не нужно запрашивать разрешение сословий, но для сбора необходимых налогов он все же должен выслушать мнение шести курфюрстов. Он не может, стало быть, временно собирать налоги сам по себе, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства. Также и при явном нарушении мира или при упорном неповиновении того или иного сословия ему не разрешается объявлять его вне закона без соизволения курфюрстов, следовательно, даже при очевидных обстоятельствах впредь будет необходим особый процесс, и прежняя точка зрения императора, в соответствии с которой объявление вне закона может вступать в действие ipso facto, уже не допускается. Лимней, будучи знатоком государственного права[210], замечает по этому поводу, что крайняя необходимость всегда была излюбленным предлогом, но у императора он теперь оказался отнят. Даже в случае крайней необходимости (in extremo necessitatis casu) он не может принимать решения по собственной воле, но должен по крайней мере выслушать мнение курфюрстов. тем самым для него должно стать невозможным, сославшись на исключительный случай, обратить «смешанный статус» (status mixtus) Римской империи в подлинную монархию.

Глава 3

Переход к суверенной диктатуре в учении о государстве XVIII в

Во Франции правление абсолютного монарха осуществлялось через комиссаров. Интендант, эта опора королевской администрации, оплот единства и централизации, «истинный агент королевской власти» (le vrai agent de l’autorité royal), был комиссаром[211]. Его чин именовался «комиссар, назначаемый для Его Величества в провинциях и генералитетах королевства и следящий за исполнением приказов короля» (commissaire départi pour S. M. dans les provinces et généralites du royaume et pour l’exécution des ordres du Roi). Это был глава генералитета, провинции или департамента, которого можно было в любой момент отозвать и чей округ (интендантство) не совпадал с другими административными или судебными округами (губернаторствами или парламентами). В XVIII в. существовал 31 такой департамент и еще 6 было в колониях[212]. Назначение, при котором выбор обычно осуществлялся из числа maitres de requtes, т. е. членов Совета, производилось генеральным инспектором финансов. для пограничных провинций – по предложению военного министра. Будучи комиссаром, интендант имел только те полномочия, которые в отношении его самого и круга его задач вытекали из комиссионного поручения. Полномочия эти были различными для разных провинций и зависели от личности интенданта, в затруднительных случаях он обращался за инструкциями в центральную инстанцию. В общем и целом он должен был следить (veiller) за всем, что касалось судебного, полицейского и финансового управления, заботиться о поддержании общественного порядка (le maintien de bon ordre) и осуществлять общий надзор (inspection générale) за всем, чего требовало служение королю и что шло на благо его подданным. Сюда входило распределение и взимание налогов, контроль над отправлением правосудия, размещение войсковых подразделений в различных местностях, набор войска и разрешение возникавших при этом вопросов и споров, заготовка зерна для складов[213], установление предельных цен на продовольствие в случае его нехватки, содействие развитию земледелия, торговли и ремесел, содержание дорог, мостов и общественных зданий, иными словами, все, от чего зависело «благополучие государства» (le bien de l’état). Он был обязан отправлять донесения королю, под чьим началом он находился, и его Совету, информируя их обо всем, что происходило в его округе и о том, что, по-видимому, нуждалось в реформировании. Особым постановлением Совета ему могло быть поручено вести расследование, судебное следствие и экспертизу, реже ему поручалась подготовка судебной процедуры или даже принятие судебных решений. Обычно он сам не принимал таких решений, а должен был позаботиться о том, чтобы они принимались судом, в чьей компетенции они находились согласно установленному порядку. Судам он должен был оставлять и все спорные дела по вопросам определения суммы налогов и их взиманию. В случае общественных волнений, в особенности при крестьянских восстаниях, нередких во время сбора урожая, в качестве первой и последней инстанции решения в порядке особого производства принимал жандармский прево или его заместитель (lieutenant)[214]. Интендант (или отряжаемый им делегат) часто вел переговоры с восставшими, а при платежных и трудовых конфликтах стремился к посредничеству между бастующими рабочими и работодателями. Обычно он неохотно прибегал к силовым мерам, а действовал «с величайшей осторожностью», поскольку из опыта было известно, что от полицейских мер и запретов польза в таких случаях была невелика[215]. При необходимости он испрашивал чрезвычайные полномочия от Совета, осуществлял вторжение с помощью вооруженной силы и принимал требуемые меры, в которых обязан был отчитаться. В отличие от обычной надзорной и административной деятельности его функция, в которой он выступал как комиссар действия, называлась «исполнительной властью» (autorite executive) и иногда характеризовалась как «своего рода диктатура»[216].

Обжалование принимаемых интендантом мер, апелляция к Совету – если последний не отдавал иных распоряжений – не имели отлагательного действия. Интендант назначал делегатов низшего ранга, которым сам платил жалованье и которых мог в любой момент отозвать. Его резиденция находилась в главном городе округа, однако не реже одного раза в год (при Кольбере не реже двух раз) он должен был совершать инспекционные поездки по округу.

Будучи представителем центральной власти, интендант естественным образом противостоял провинциальным и местным корпорациям, в широком объеме сохранившим сословную юрисдикцию и самоуправление. Были, конечно, и такие интенданты, которым удавалось занять довольно независимую позицию по отношению к центральному правительству, но большинство из них в своей комиссарской деятельности являлись надежным орудием централизации и в силу этого вступали в конфликт с «промежуточными инстанциями» – с парламентами, сословиями и городами своих провинций. с губернаторами, которые были военачальниками, назначенными комиссарами временно, но оседали на своих местах пожизненно и зачастую имели даже наследственные чины, а также с комиссарами-посредниками (commissaires intermediaires), которых сословия назначали для сбора налогов[217]. Поэтому интенданты, в чьих действиях проявлялась власть центральной бюрократии, уже с ранних пор подвергались многочисленным нападкам, из которых наиболее известны замечания герцога де Сен-Симона в его мемуаpax и Фенелона в его письме 1710 г, к герцогу де Шеврезу. Нападки эти не смолкали на протяжении всего XVIII века. Обыгрывая число интендантов, их называли «Тридцатью тиранами»[218]. Помимо того что бюрократия препятствовала доступу к королю и он все видел только ее глазами[219], важнейшая причина недовольства состояла в устанавливаемых королем противоконституционных, т. е, не согласованных с сословиями, налогах, при распределении и сборе которых произволу интендантов предоставлялась большая свобода. Против государевых комиссаров постоянно возносились жалобы со стороны «промежуточных» инстанций, т. е. сословного самоуправления. При несовершеннолетнем Людовике XIV, в 1648 г., объединенные парижские суды сумели воспрепятствовать назначению нескольких интендантов. впрочем, позднее их комиссионные поручения, хотя бы частично, были возобновлены. Подобно тому как консилиарная теория, выступая против папской plenitudo potestatis, заставила считаться с тем, что полнота власти должна осуществляться не папой, а церковью, и папа должен воздерживаться от непосредственного вмешательства в иерархический порядок и в ординарную компетенцию чинов[220]. подобно тому как сословия Германской империи (пусть и с иным успехом) считали, что majestas обладает не император, а сама империя, Imperium, и император является только ее частью[221], – так и во французских парламентах говорилось о том, что король не стоит вне государства, а сам является частью королевства[222]. «Иерархию промежуточных властей» (gradation des pouvoirs intermédiaires) они считали «священным залогом» (depot sacre), связующим авторитет короля с доверием народа. Самостоятельность сословий в вопросах правосудия и управления еще и в XVIII в. оставалась настолько велика, что абсолютизм французских королей нельзя и сравнивать, к примеру, с абсолютизмом Наполеона[223]. Для такого монархиста, как Бональд, монархия и унаследованные промежуточные власти неразрывно связаны друг с другом, а комиссары-интенданты представляют собой учреждение, нарушающее исторический принцип монархии. Особенно у Монтескье учение о государстве становится понятным только тогда, когда мы принимаем во внимание, что идея промежуточных инстанций занимает в нем наиважнейшее место. В основе расхождений между Монтескье и Просвещением лежит спор, который в сфере политической и административной действительности шел между консервативным сословным самоуправлением, т. е. «опосредованной» государственной властью, где в качестве посредников выступают многочисленные независимые корпорации, – и централизованной бюрократией, непосредственно получающей действенную силу в любом произвольном пункте. Монтескье был членом парламента, а наиболее значительный среди физиократов представитель просвещенного государственного абсолютизма, Тюрго, имел за плечами карьеру интенданта.

Согласно Монтескье, «промежуточные власти» составляют существенный признак монархического правления, соблюдающего фундаментальные законы. Законам нужна опосредующая инстанция. которая пропускает сквозь себя течение государственной власти. препятствуя произвольным и внезапным проявлениям государственной воли. Именно аристократия. сеньориальное и патримониальное правосудие. духовенство и служащие «залогом закона» (depot de lois) независимые суды. т. е. французские парламенты. являются такими промежуточными преградами всевластию государства, а вовсе не государев Совет, который по своей природе склонен выполнять сиюминутную волю государя и не может быть depot sacre фундаментальных законов, а кроме того. имеет в сравнении с упомянутыми опосредующими корпорациями еще и тот недостаток, что не действует «перманентно». Не располагает он и доверием народа[224]. В целом Монтескье высказывает те же самые мыслщ которые содержатся в ремонстрациях, и находится в крайней оппозиции к Просвещению – к Вольтеру и физиократам. коим традиционные корпорации и наследуемые чины казались варварской (тогда говорили: готской) бессмыслицей и помехой в их рациональных схемах. Просветители видели государство таким же, каким деистическая метафизика видела мироздание: Б от, находящийся за пределами этого мира. устроил его подобно некоей совершенной машине, действующей по однажды установленным законам. точно так же законодатель собирает машину государства. Ради большей наглядности своих конструкций Монтескье использует образ весов (balance), который в XVII–XVIII вв. применялся к любому виду гармонии (во вселенной, во внешней и внутренней политике, в сфере морали и национальной экономики) и вовсе не обязательно имел абстрактно-рационалистический смысл. Учение о так называемом разделении властей нельзя понять, если сосредоточиваться на словах о разделении или разграничении, а не на этом образе весов[225]. Должна быть построена система взаимного контроля, противодействия и сдерживания. Одна власть сдерживает другую (О духе законов. XI, 4). «сдерживать» ((arrêtér), «сковывать» (enchainer), «связывать» (Her), «противодействовать» (empecher) – вот ключевые выражения знаменитой шестой главы одиннадцатой книги. Образ этот выражает прежде всего согласие между королем и парламентом. Когда та или иная корпорация идет против короля, т. е. против того, кто обладает наиболее весомыми средствами государственной власти, она может это делать только отождествляя себя с народом, представительницей которого она себя считает, и требуя для себя контроля над применением этих средств государственной власти, а также права устанавливать нормы такого применения, т. е. издавать законы. Единство в этой борьбе может быть достигнуто в результате того, что одна власть уничтожит другую, и это, согласно словоупотреблению XVIII в., был бы «деспотизм». в наши дни говорили бы о «диктатуре»[226]. Напротив, образ весов символизирует единство, достигаемое путем уравновешивания. Поэтому так называемое разделение властей менее всего является доктринерской схемой. Оно связано с конкретными политическими отношениями и означает, что применение упомянутого образа всегда бывает направлено против того, кто своими односторонними властными притязаниями, своим диктатом препятствует и противодействует разумной балансировке. Учение о разделении властей не является ни республиканским, ни демократическим, как любили утверждать апологеты монархии в XIX в., не относится оно и к абстрактному рационализму, как считал даже Константин Франц, который жестоко ошибся, увидев в Монтескье духовного прародителя централизационных тенденций современного государства[227]. Всякая чрезмерная политическая власть этим учением расценивается как враждебная. В Кромвелевых конституциях оно выступает в качестве средства предотвратить злоупотребления господствующего парламентаризма, с которыми уже были знакомы из практики Долгого парламента. В первой половине XVIII в. Болингброк в интересах сильного королевства использовал его против парламентского господства партии вигов. Наиболее влиятельного из своих современников, герцога Мальборо, Болингброк называл «диктатором»[228]. То был ответ на «деспота», каковым именем этот представитель вигов называл абсолютного монарха. Учение о «балансе» Монтескье увязывает с теорией «промежуточных инстанций» (corps intermédiaires), чтобы помочь им в их борьбе против чрезмерной власти королевского абсолютизма и его орудий, министров и интендантов. В этом отношении Монтескье еще держится сословной традиции и располагающей всеми государственными средствами власти короля, способного одною рукой управлять государственной машиной («он нарушает баланс» – il precipite la balance – III, c. 10), противопоставляет промежуточные власти. He разделяя привычных в истории славословий в адрес кардинала Ришелье, основателя центральной властной инстанции во Французском королевстве, он и в этом человеке не видит никакого величия. более того, он одобрительно цитирует Буленвильера, прародителя феодальных расовых теорий, на что светскому человеку в XVIII столетии требовалось немалое мужество. Но неопосредованная демократия сталкивается с тем же возражением, что и абсолютная монархия: народу тоже не должно принадлежать «непосредственное господство» (puissance immediate – XIX, с. 27). демократия античных республик тоже была лишена опосредующих, промежуточных инстанций.

У Монтескье и у всех авторов, испытавших его влияние, деспотизм понимается как нарушение «баланса». Однако в некотором отношении лучше было бы говорить не об «уравновешивании» властей, а об «опосредовании» plenitudo potestatis. Вмешательство государства никогда не должно осуществляться со всей действенной полнотой власти, но всегда лишь опосредованно, с использованием промежуточной инстанции, органа с четко определенными компетенциями, с «ограниченной властью» (pouvoir borne), наряду с другими опосредующими инстанциями обладающего компетенцией, которую нельзя отменить по чьей-либо воле. Наивысшие инстанции, законодательная и исполнительная, тоже должны взаимно ограничивать друг друга в своей власти. В результате гражданская свобода окажется защищена от всевластия государства, сдерживаемого в сети ограниченных компетенций. Обладает ли всевластием законодательная коллегия или всемогущая исполнительная власть, отряжаются ли комиссары с неограниченными полномочиями во внешней сфере и с безусловной зависимостью во внутренней, эти орудия непосредственного всевластия, парламентом или государем, все равно результат будет один – уничтожение гражданской свободы. Формального понятия закона для этого учения недостаточно. Самоограничение государства, которое должно вытекать из законодательства, «нерушимость» закона гарантированы только тогда, когда издание и исполнение закона взаимно контролируют друг друга, и прежде всего (отсюда требование королевского вето) когда однажды изданный закон не может быть изменен по чьему-либо произволу. В любом другом случае мнимое самоограничение, которое законодатель налагает на самого себя по закону, окажется лишь пустой фразой. В абстрактном смысле суверенитет вполне может быть неделимым и безграничным. Но в конкретной практике каждому отдельному функционеру должно отводиться некоторое ограниченное полномочие, и две наивысшие инстанции, законодательная и исполнительная, тоже не должны односторонне расширять свои полномочия. Если бы существовала некая универсальная компетенция, то никто уже не был бы ни в чем компетентен.

Состояние, при котором непосредственно проявляется всевластие государства, Монтескье называет «деспотизмом». Слово «диктатура» у него, как и у других авторов в течение всего XVIII в., связано с классической традицией и употребляется только применительно к римской республике. Поэтому ему известна только комиссарская диктатура, которая вводится в рамках действующего республиканского уложения. Иногда у Монтескье встречаются излюбленные школьные примеры с Суллой и Цезарем, однако они не сопровождаются никакими иными замечаниями, кроме психологических[229]. В согласии с политической литературой XVII в. (по сути дела, ничем не отличаясь, к примеру, от Клапмара) он рассматривает диктатуру как исключительное состояние, характерное для аристократической формы государства (О духе законов. II, гл. 3): меньшинство, господство которого подвергается угрозе, передает одному из сограждан безграничные полномочия, une autorite exorbitante. Напротив, в монархии, сущность которой состоит в том, что неограниченная власть принадлежит одному человеку существует препятствие, образуемое монархическим принципом, заставляющим считаться с «промежуточными» инстанциями, в особенности с дворянством (II, гл. 4). Монтескье рекомендует аристократическим государствам предусмотреть диктатуру в своей конституции, как это было в Риме и как попытались сделать в Венеции введением постоянного, перманентного магистрата. Но учреждение венецианцев привело к возникновению тайного всевластного органа, к тому, что честолюбие отдельного человека соединилось с честолюбием семьи, а последнее – с честолюбием нескольких господствующих семейств. Лучше всего было бы компенсировать неограниченность властных полномочий непродолжительностью срока службы. В идеальном состоянии, при разделении властей, как оно описано в шестой главе одиннадцатой книги, диктатуры нет, но зато допускается исключительная ситуация, когда законодательная власть на короткое и точно установленное время наделяет исполнительную правом арестовывать подозрительных лиц. Предпосылкой такой исключительной ситуации является внутренний заговор или сговор с внешним врагом. Но от взора Монтескье-историка не скрылось и общее значение экстраординарных комиссаров в развитии от республики к цезаризму. В книге «О величии и упадке римлян» (гл. 11) он возносит хвалу мудрому разделению публичных властей в Риме, где множество магистратур взаимно ограничивали и контролировали друг друга, так что каждая обладала только pouvoir borne. Это разделение властей прекратилось, когда начали раздавать экстраординарные поручения (commissions extraordinaires), полученные, в частности, Суллой и Помпеем. В результате этого власть народа, как и власть магистратов, была уничтожена, а отдельные влиятельные мужи сумели завладеть суверенной властью. Благодатной почвой для такой узурпации служат гражданские войны, поскольку они влекут за собой установление диктатуры. В доказательство приводятся Людовик XIII и Людовик XIV во Франции, Кромвель в Англии и абсолютизм немецких князей после Тридцатилетней войны. Под предлогом восстановления порядка осуществляется ничем не ограниченная власть, и то, что прежде называли свободой, теперь зовется мятежом и беспорядком. Каким образом у человека, имевшего такое историческое представление о возникновении современного государства, обнаружили родство с идеями Contrat social, можно, пожалуй, понять, исходя из историко-политических причин, но отнюдь не из предметного содержания его высказываний.

Часто повторяемое после Французской революции высказывание Монтескье о том, что при известных обстоятельствах нужно прикрывать свободу, как закутывали в покрывала статуи богов[230], возникло в несколько ином контексте, нежели тот, в котором его обычно цитируют. Ведь оно касается не оправданности осадного положения, а вопроса о том, допустимо ли осуждение за измену (attainder-bill). Проблематичность такого осуждения заключается в том, что приговор в отношении одного определенного человека выносится в форме закона, т. е. делается исключение из всеобщего характера закона. Закон должен быть общезначимой нормой и не должен касаться отдельного случая. Здесь действенно представление о законе как о «всеобщей воле» (volonte générale). Всеобщий характер закона должен состоять в том, что он не знает ничего индивидуального и, подобно закону природы, действует без всяких исключений. Монтескье (как и Руссо) заимствует это понятие закона[231] из картезианской философии, с которой он познакомился главным образом по Мальбраншу[232] и от которой отправлялись его научные интересы. Для французской политической философии это представление приобрело огромное значение. Если в Англии в XVII в, к политическим корпорациям был применен принцип свободной церковной общины, способствовавший в Америке формированию новой государственности, то во Франции XVIII в. было политизировано метафизическое и естественно-научное понятие закона. Картезианское учение о том, что Бог обладает только «всеобщей волей» и все партикулярное чуждо его сущности, в переводе на политический язык означало, что государство должно выдвигать в качестве законов только всеобщие и абстрактные правила, а решение об отдельном конкретном случае должно приниматься только путем подведения его под всеобщий закон, а не непосредственно самим законом[233]. У Руссо это понятие закона, смешанное с разного рода другими представлениями. становится особенно эффективным. Напротив. хотя Монтескье. следуя Цицерону тоже называет закон «всеобщим велением» (jussum in omnes). он именно в этом месте дает понять, в сколь малой степени его политические воззрения подчинены рационалистическому доктринерству. Несмотря на свои сомнения, онодобряет осуждение за измену. Требование, в соответствии с которым закон должен иметь всеобщий характер, не подразумевает, как у Руссо. абстрактного отдаления от любого конкретного содержания, а вытекает в политическом плане из тех же соображений, что и у Локка – предшествующий действующий закон (antecedent standing law): неизменный (immuable). константный закон должен сделать правовую жизнь равномерной и поддающейся расчету и благодаря этому одновременно с обеспечением правопорядка заложить основу независимости судей и гражданской свободы, онпрепятствует тому чтобы законодательство и юриспруденция преследовали некие цели и принимали решения сообразно положению дел в том или ином случае, и обеспечивает то, что правоведы Нового времени назвали «нерушимым характером закона»[234], свойственным всякому правовому (а не полицейскому) государственному порядку. Но наиважнейшую гарантию гражданской свободы дают все же промежуточные власти. Может, правда, показаться, что знаменитое высказывание Монтескье о судебной власти, которая хотя и называется третьей наряду с законодательной и исполнительной, но должна быть в известном отношении «невидимой и ничтожной» (invisible et nulle), связано с рационалистическим представлением о volonte générale[235] и означает, что судья не самостоятелен и только применяет закон к тому или иному отдельному случаю, что это только «рот, произносящий слова закона» (la bouche qui prononce les paroles de la loi), существо неодушевленное (etre inanime), «Подстановочный автомат», как его в последние несколько десятков лет именует движение за свободу судейского усмотрения. Но духу и контексту как упомянутой шестой главы, так и всего сочинения больше соответствует другое толкование. Если правосудие в каком-то смысле именуется невидимым и ничтожным, то при этом имеются в виду английские присяжные заседатели, которые в отличие от французских судебных палат не образуют перманентной корпорации и не являются corps intermediaire. Монтескье и здесь вполне далек от того, чтобы абсолютизировать значимость абстрактного положения. Для него не существует «узаконенного деспотизма» (despotisme legal), какого требовал французский рационализм XVIII в.

Вольтер тоже еще недостаточно последовательно развивал учение о диктатуре просвещенного разума. Он, конечно, был сторонником просвещенного абсолютизма. То, что Монтескье, в полном соответствии с учением о промежуточных инстанциях, говорит в оправдание покупки и наследования должностей, Вольтер находит постыдным и гнусным. В борьбе королевского абсолютизма с парламентами, продолжавшейся с 1756 по 1771 г., он держит сторону центральной власти, а сопротивление парламентов – это для него «вопиющая анархия» (etonnante anarchie). Слаженно функционирующая машина управления, приводимая в действие нажатием кнопки на центральном пульте, соответствовала его деистической картине мира, а пестрое многообразие феодальной и сословной автономии казалось ужасающим беспорядком[236]. Но он слишком хорошо знает положительные стороны демократии и уже слишком скептически относится к абсолютистской психологии, толкующей о природном злонравии человека, чтобы стать безусловным сторонником абсолютизма[237]. К тому же продуктивность его ума была вовсе не того рода, чтобы с систематической последовательностью проводить какую-то одну мысль. Зато «философами-экономистами» (philosophes economistes), физиократами[238] Кене[239], Дюпоном де Немуром[240], Бодо[241] и Сенаком де Мейяном[242] – как, впрочем, и Гольбахом в его «Социальной системе»[243], повторяющей все, что говорил о деспоте Локк, – владеет основополагающая мысль, вытекавшая из их совместного противостояния историческим промежуточным властям и общей для них веры в могущество просвещенной бюрократии: благодаря естественному, т. е. рационалистически-абстрактному, мышлению можно развить идею общезначимого политического и социального порядка и справедливости, которая должна быть воплощена властью государства. Хотя физиократы считали вредным государственное вмешательство в торговлю и промышленность, сильная монархия и «истинный», т. е. оправданный и разумный, деспотизм казались им необходимыми для того, чтобы осуществить их идеалы свободы и уничтожить стоящие у них на пути промежуточные власти. Государство должно подчиняться законам экономического развития, в остальном же ему дозволено все. В качестве главной своей задачи оно должно рассматривать просвещение и воспитание подданных. Если люди однажды сумеют познать «естественный порядок» (ordre naturel), то все дальнейшее станет ясно само собой. До этих же пор необходимо господство просвещенного авторитета, который в случае надобности завершит дело народного воспитания принудительными средствами и чьи насильственные меры будут оправданы целью воспитания[244]. Если после этого люди смогут пользоваться своим собственным рассудком. то сформируется просвещенное общественное мнение, которое лучше любой другой формируемой инстанции будет контролировать правительство. Тюрго – человек. обладавший огромным интеллектуальным и практическим опытом. – отказывал частным корпорациям (corps particulieres) в каком бы то ни было праве на существование в государстве, если дело шло об общественной пользе (utilite publique). которая является высшим законом и не может быть уравновешена суеверным почтением к каким-то традициям. Такое понимание государства было связно сформулировано и получило свое название в книге Мерсье де ла Ривьера «Естественный и необходимый порядок политических обществ»[245]. Мерсье развивает систему легального деспотизма из всеобщих принципов разума. Разум диктует. Цель его деспотизма не в том, чтобы превратить людей в рабов, а в том, чтобы принести им подлинную свободу и «культуру». Благодаря этой своей цели легальный деспотизм (despotisme legal) отличается от деспотизма незаконного (despotisme arbitraire). Но остается еще личный деспотизм, присущий тому кто знает очевидную истину. Тому кто обладает адекватным и естественным пониманием сути дела, позволительно быть деспотом в отношении каждого, кто им не обладает или остается к нему глух. Наиболее серьезным препятствием на пути к господству разума для Мерсье являются, конечно, тоже человеческие страсти. Следовательно, при надобности их нужно подавлять силой, потому что права диктовать законы (de dieter les lois) самого по себе, без применения физической силы, недостаточно для того, чтобы претворить их в действительность. Потому разделение законодательной и исполнительной властей предосудительно, а кроме того, и бессмысленно. В силу естественной необходимости одна из уравновешиваемых властей на какое-то время всегда обнаруживает свой перевес над другой. Учение о противовесах, contre-forces, – это химера. Диктовать позитивные законы – значит командовать (Dieter les lois positives, eest commander), а для этого-то и потребно «публичное насилие» (force publique), без которого бессильно любое законодательство. Концептуальное государственно-правовое определение «деспотизма» состоит в упразднении разделения властей. В интересах энергичного действия устраняются все стоящие на пути препятствия и формируется «необоримая власть» (autorite irresistible). Главное слово в этом мире идей – «единство»: единая сила, единая воля, единство очевидной истины, власти и авторитета, чей деспотизм основывается на познании истинных законов социального порядка, при котором, следовательно, истинные интересы суверена совпадают с истинными интересами подвластных ему людей, и власть деспота может становиться тем значительнее, чем шире распространяется просвещение, потому что тогда общественное мнение само вносит требуемые исправления. Легальный деспотизм – это, стало быть, отнюдь не деспотизм, связанный позитивными законами, а до предела централизованная политическая власть, осуществляющая переход к такому состоянию, когда естественные законы господствуют сами собой и их оправданность очевидна для разумного человека[246].

Эта диктатура разума покоится на различии между просвещенным философом и просвещаемым народом, которое препятствовало сделать сам по себе вполне соответствующий ходу мысли того времени вывод и осмыслить естественно-правовую дедукцию всех государственных полномочий из воли народа так, как если бы абсолютная власть единоличного властителя основывалась на том, что она была ему формально передана народом. Поскольку великий исторический прецедент, lex regia, по которому власть передавалась цезарям, принял у цезаря форму постоянной диктатуры, постольку властитель мог бы показаться диктатором. В XVIII столетии это пусть и не систематически, но хотя бы местами находит выражение в анонимно изданных в 1788 г. «Записках к французскому народу» Черутти, соратника младшего Мирабо. В этом сочинении автор пытается увязать демократию с королевским правлением в противоборстве с привилегированными классами и превращает монарха в «постоянного и наследственного диктатора республики» (dictateur perpetuel et hereditaire de la République)[247].

Среди сторонников радикального экономического и социального равенства тоже царит убежденность в том, что существующие промежуточные власти и вообще политически организованные сословные и классовые интересы делают необходимой сильную центральную власть. С этим связана вера в государство и в безграничные возможности политических средств. Первое политическое произведение, которое сознательно исходит из тезиса о том, что человек по природе добр и только испорчен существующим порядком собственности, а также социальными и государственными отношениями, «Кодекс природы» Морелли (1755 г.[248]), позволяет в идеальном государстве действовать «начальникам департаментов», которые обладают «абсолютной командной властью» и в экстренных случаях делают все, что считают нужным, и которые в действительности являются лишь идеальными интендантами. У Морелли деспотизм оказывается средством осуществить в действительности идеальное состояние равенства. Государство подобно всемогущему педагогу у просвещенных философов, и государство иезуитов в Парагвае служит примером того, что платоновский идеал коммунистического государства философов может быть реализован на деле. Мабли же известна теория «противовесов», которая делает такой абсолютизм невозможным. Он тоже знает, что только сильная монархия может устранить господство какого-либо «класса» или партии. Ему тоже хотелось бы использовать это сильное государство для того, чтобы достичь всеобщего равенства, положить конец господству алчности и властолюбия, т. е. частной собственности, и хотя бы приблизить современное «развращенное государство» (etat corrompu) к состоянию «государства естественного» (etat de la nature). По его мнению, это возможно только при подобающем воззрении на человеческую природу с ее страстями. Но политическим средством для этого не может быть просто диктатура очевидной для диктатора истины. В пространных рассуждениях он оппонирует сочинению Мерсье и его системе легального деспотизма[249]. Прежде всего он сомневается в силе философии, которая для философов будто бы разумеется сама по себе. Очевидность с ее диктатом для него вовсе не очевидна. Философы заблуждаются, если полагают, что эта очевидность сидит словно бог в своей машине (un dieu dans sa machine) и всем управляет. Человек – не ангел, который только и ждет услышать истину. Здесь вновь развертывается все то, что оставило за собой классическое учение о соотношении аффектов и рассудка: страсти сбивают людей с толку и часто оказываются убедительнее философской истины. Мабли делает отсюда вывод (не оставшийся неизвестным и для старой традиции), что дурные аффекты поддерживают частную собственность и способствуют ее сохранению. Но здесь происходит решительный поворот. Абсолютистское учение о природном злонравии человека оказывается поколеблено указанием на то, что в таком случае и правители ведь бывают естественным образом порабощены страстями и неведением. Значит, дело заключается именно в том, чтобы создать для них преграды и обезопасить себя от них, а это должно произойти благодаря разделению политических функций. «Магистратурам нужно создать какой-то противовес, чтобы не стать жертвой невежества магистратов и владеющих ими страстей» (il s agit detablir des contre-forces entre les magistratures pour quon ne soit pas la victime de Tignorance et des passions des magistrats). Политическое значение такого обращения абсолютистского учения о природном злонравии людей, какое здесь совершает Мабли, уже потому превосходит значение Руссо, что в «Общественном договоре», вышедшем в свет в 1762 г, еще не излагалось его учение о природной доброте человека, которое позднее стало знаменитым благодаря этому трактату. Из этого обращения, как оно выражено у Мабли, вытекает представление о том, что правительство и государство являются необходимым злом, которое поэтому нужно свести к минимуму. У американцев это проявляется всего отчетливее. Томас Пейн высказал тезис, полностью соответствующий духу североамериканского либерализма, но сформулированный так, что мог бы относиться к XIX столетию, когда между обществом и государством проводили различие и видели в государстве механический аппарат, сковывающий органический рост общества: общество (society) есть продукт разумного сожительства людей, продукт их потребностей и удовлетворения этих потребностей. государство же (Пейн говорит, конечно, «правительство» (government)) есть продукт наших пороков[250]. Так далеко Мабли еще не заходил. Но в отношении государственной власти он стремится к тому же, что и американцы: нужно построить систему взаимного контроля и зависимости, осуществить так называемое разделение властей. Рим, Англия (она, конечно, лишь в неполной мере), Германская империя, Нидерланды, Швейцария, но прежде всего Швеция – вот примеры такого уравновешивания властей. Однако, по мнению Мабли, всегда остается опасность, что тот или иной обладатель фактических властных средств в государстве, исполнительная власть, как он называет такого обладателя, в силу природного властолюбия попытается возобладать над прочими инстанциями. Конечно, неопосредованная демократия тоже является деспотизмом, народ невежествен, и его господство разрушается, обращаясь в анархию, вследствие чего потом опять возникает нужда в магистратах с экстраординарными полномочиями.

Но важнее всего все же недоверие к исполнительной власти. Мабли понимает и одобряет даже противодействие комиссарам короля, интендантам, «пашам» (bachas) своих провинций, и упрекает иезуитское государство в том, что иезуиты поступили бы разумнее, если бы научили индейцев самоуправлению, чтобы те сами могли выбрать из своей среды властные органы для экономического управления республикой[251]. Философам-экономистам с их фанатичным поклонением «единству», с их «единением силы и воли» (unite de force et de volonte) он задает вопрос: может ли философ вообразить себе возникновение политического единства, если неравенство царит в землевладении и во всех прочих жизненных условиях, а политическая власть служит только сохранению этого неравенства[252]. Свободное гражданское самоуправление подразумевает участие граждан в законодательном процессе. Исполнительная власть должна снова и снова подвергаться разделению на различные административные ветви, ибо в противном случае будет происходить скопление силы и возникнет «универсальный магистрат», т. е. деспот. Необходим регулярный контроль над правительством. осуществляемый особыми комиссиями законодательной власти. автор рекомендует даже периодически объявлять «год реформ». в течение которого осуществлялся бы особенно строгий контроль. Того обстоятельства, что в тот самый момент, когда обычный контроль начинает активно преследовать определенную цель, контролирующая инстанция превращается в исполнительную и вновь происходит накопление деспотической власти (его как раз и нужно было остановить), Мабли, по всей видимости, не заметил. Но действия якобинцев, испытавших сильнейшее влияние его сочинений, предоставили этому практические доказательства. Враждебное отношение к исполнительной власти передалось от Мабли Французской революции. Ссылаясь на него, Робеспьер заявил в Учредительном собрании 18 мая 1790 г., что только законодатели могут принимать решения в вопросах войны и мира, потому что они не имеют ни малейшей заинтересованности в том, чтобы злоупотреблять своей властью, король же, скорее всего, склонен к такому злоупотреблению, «вооружен могущественной диктатурой, которая может посягать на нашу свободу» (armé d’une puissante dictature, qui peut attener à la lliberté). С надзорных задач начинается деятельность Национального конвента и, следовательно, фактическое вмешательство законодательной власти в частные задачи исполнительной. Ведомая одной только целью, стремлением достичь определенного результата, она от простого надзора разрастается до полного поглощения поднадзорной деятельности. Но и в этом якобинцы всего лишь следовали совету Мабли, который в «Правах и обязанностях гражданина» (1756) писал, что во время революции представители народа должны полностью принять на себя руководство всеми делами и взять в свои руки саму исполнительную власть. Таким образом, то, что впоследствии назвали якобинской диктатурой Национального конвента, было намечено уже у Мабли. Название «диктатура» он, конечно же, еще сохраняет за римским правовым учреждением, о котором в те времена всюду повторяли стереотипные суждения (они собраны в соответствующей статье «Энциклопедии»): чрезвычайные обстоятельства требуют применения чрезвычайных мер, во время диктатуры законы молчат, могущество диктатора компенсируется временными ограничениями и т. п[253]. Мабли же говорит о диктаторе, что он больше, чем король, потому что с его назначением прекращалась деятельность всех прочих магистратов. Именно в продолжении деятельности магистратов Макиавелли видел гарантию против злоупотребления диктаторской власти. Напротив, то, как диктатуру представлял себе Мабли, уже свидетельствует о переходе к новому понятию диктатуры. Она становится абсолютным полновластием, перед которым уничтожаются все прежде существовавшие компетенции. При ней речь уже больше не идет, как при обычной комиссарской диктатуре, о верховном командовании во время войны или о подавлении восстаний. Обосновывая необходимость диктатуры, Мабли говорит, что ее нужно вводить, поскольку законы понемногу ветшают и коррупция принимает слишком большие размеры.

По-видимому, диктатор представляется ему неким реформационным комиссаром с неограниченными полномочиями в отношении всей конституционно установленной государственной организации. Если сопоставить это с упомянутым выше высказыванием Мабли о том, что во время революции представители народа должны взять в свои руки и саму исполнительную власть, то это будет уже новая, осуществляемая от имени народа, диктатура Конвента, т. е. уже не комиссарская реформационная, а суверенная революционная диктатура.

Как и во многих других отношениях, Руссо и здесь не столь актуален, как Мабли. Однако если рассматривать его замечания в контексте всего «Общественного договора», то его представление о диктатуре, по другой причине, тоже служит предзнаменованием нового понятия диктатуры. Руссо посвятил диктатуре отдельную главу (Общественный договор. Кн. IV, гл. 6). В ней прежде всего воспроизводится множество традиционных воззрений, так что для поверхностного взгляда именно эта глава не содержит ничего нового. Но при систематическом изучении впечатление меняется. Подробное обсуждение тут необходимо не столько из-за того зачастую преувеличенного влияния, которое «библия якобинцев» оказала на Французскую революцию, сколько ради предметного содержания, очерчиваемого афоризмами Руссо. По этой противоречивой книге легче все показать, насколько критическим было положение континентального индивидуализма и где располагался тот пункт, в котором он оборачивается государственным абсолютизмом, а его требование свободы – требованием террора.

Гирке (Альтузий, с. 116) говорит, что исходным пунктом и целью «Общественного договора» является свобода индивидуума. Действительно, исходный пункт здесь заключен в безусловной, естественной, неотчуждаемой свободе отдельного человека. цель будто бы тоже. Нужно создать такое государство, в котором не останется ни одного несвободного, в котором отдельный человек не будет жертвовать ни каплей своей свободы. Величественными жестами в «Общественном договоре» создается большой ажиотаж в связи с обещанием дать ответ на необычайно трудный и до сих пор не решенный вопрос: «Найти такую форму объединения людей, которая защищала бы личность и собственность каждого включенного в это объединение человека и благодаря которой каждый был бы объединен с каждым и тем не менее подчинялся бы только самому себе, оставаясь столь же свободным, сколь и прежде» (trouver une forme d’association qui défende et protège de toute la force commune la personne et les biens de chaque associé et par laquelle chaqun s’unissant à tous, n’obéit pourtant qu’à luimême et reste aussi libre qu’auparavant (1,6)). Впрочем, предложенный ответ сам по себе не был неожиданным: если каждый человек объединяется с другими только на основе своего добровольного согласия, то он повинуется только себе самому и остается таким же свободным, каким был до этого, при этом, однако, само собой разумеется, что свобода не означает необузданности, иначе совместная жизнь была бы невозможна. Существенным всегда должно оставаться то, что отдельный человек повинуется только себе самому. Поэтому базисный договор должен быть заключен единогласно, в остальном же большинство всегда может обязать меньшинство (IV, 27)[254]. У Локка решающее оправдание государства было таким же: ввиду моего согласия с государством каждое государственное решение есть мое собственное решение, я подчинился большинству (О гражданском правлении. VII, § 38). Но Руссо в своем индивидуализме идет, по-видимому, еще дальше Локка, поскольку отрицает какое бы то ни было представительство для совокупной воли индивидуумов. Английский народ не свободен, потому что не он правит сам собой, а им правит парламент (III, 155). Суверенная воля народа не может быть репрезентирована, равно как и сам народ. Поэтому сковывающие индивидуальное узы, которые крепки в сословных и других опосредующих корпорациях, совершенно ослабевают. В конце концов отдельный человек, по всей видимости, становится свободным полностью и безусловно и непосредственно противостоит одной только общей воле. При конструировании государства это формулируется в том смысле, что государство уже не основывается в результате подчинения какой-либо власти и договора с этой властью, договора о господстве, в общественном пакте (pacte social) говорится только о единении. Теории государства, сочетающие в себе, как у Пуфендорфа, несколько договоров, единение и подчинение, меркнут перед логикой простого договора, каковой у Гоббса является договором о подчинении, а у Руссо – договором о единении. Результатом в обоих случаях оказывается прежде всего то, что индивидуум и государство противостоят друг Другу непосредственно. Благодаря этому индивидуалистическая дедукция государства становится в высшей степени последовательной. Фактически теория Руссо внесла решающий вклад в превращение Франции в либеральное гражданское государство. Но в его системе заключено и другое, более отдаленное, следствие. Оно касается принципиального значения индивидуума в государстве.

О том, сколь бесконечные противоречия возможны в рамках так называемой системы естественного права и насколько поверхностен обычай сводить их под одним-единственным именем, мы уже говорили (с. 42). Здесь же противоречивость обнаруживает свое наиболее отдаленное следствие. Исходный пункт естественно-правовой конструкции, индивидуум, у разных представителей естественного права представляет собой нечто совершенно различное. При самом по себе формальном характере исходного определения политический результат зависит от того, в какой мере индивидуалистическому отправному пункту придается субстанциальное содержание. Самое значительное противоречие, какое вообще может встретиться в учении о государстве, проявляется здесь в рамках естественного права. Есть одно естественное право, в котором отдельный человек представляет собой конкретно существующую реальность, независимую от каких бы то ни было социальных организаций и форм, и потому предстает чем-то принципиально неограниченным, противостоящим государству как чему-то принципиально ограниченному, и есть другое естественное право, в котором эти отношения перевернуты. Для научного естественного права, по Гоббсу, отдельный человек – это энергетический центр, а государство – возникающее из вихревого движения таких атомов единство, поглощающее все единичное, Левиафан. Естественное же право справедливости, пусть и в ослабленной, гуманистической версии, сохраняет такое понятие индивидуума, которое даже и не может быть схвачено рационалистически, которое дошло до нас из христианского естественного права и своего наивысшего подъема достигло в пуританстве. Здесь каждый индивидуум предстает возвышающимся над всеми рациональными выводами и объяснениями, а потому и над всяким ограничением и регламентированием, над всяким соразмерением его ценности носителем бессмертной, сотворенной и спасенной Богом души. Пожалуй, здесь могут быть рационализированы государство и общество, и именно эта принципиальная иррациональность отдельного индивидуума позволяет без остатка рационализировать все социальное, но принцип различения, отделяющий принципиально ограниченное от принципиально неограниченного, остается безусловно ясным. Государство, как нечто принципиально ограниченное, есть рациональная конструкция, отдельный же человек есть нечто данное субстанциально. В несистематических, трудно согласуемых с его метафизикой высказываниях Локка воздействие, исходившее от пуританского христианства, еще достаточно сильно, чтобы возвысить конкретную и субстанциальную индивидуальность со всеми ее догосударственными правами, свободой и собственностью над любым сомнением. Математическая же, естественно-научная последовательность, к которой стремился Гоббс, заставляла его абстрагироваться от всякого конкретного содержания. Вследствие этого индивидуум лишается своей конкретной индивидуальности, но зато (и здесь перед нами тот же систематический ход мысли, что и у Спинозы, у которого индивидуум ничтожен, а универсум представляет собой единое целое) целое, Левиафан, становится субстанциальным носителем всякого права.

Итак, формула Руссо гласит: каждый из нас сообща отдает свою личность и все свои силы под суверенное руководство совокупной воли, за это он принимается в общину как неделимый член целого (chaqun de nous met en commun sa personne et toute sa puissance sous la suprême direction de la volonté générate; et nous recevons en corps chaque membre comme partie indivisible du tout (I, 610)). Часто обращали внимание на сходство этой формулировки с формулой Гоббса (О гражданине. V, 7), ее даже называли дословным повторением последней, с той лишь разницей, что место Левиафана в ней занимает «всеобщая воля» (Атже, с. 286). Стало быть, сколь бы индивидуалистическими ни были отправные точки Руссо, суть все же состоит в том, что происходит с составленным из индивидуумов целым: потощает ли оно всякую социальную содержательность, становясь принципиально неограниченным, или же отдельный человек сохраняет свою конкретную субстанциальность. Совокупное целое, возникающее из социального контракта, Руссо называет общим для всех «Я» с его собственной жизнью и волей, которое без остатка вобрало в себя все, чем обладает каждый индивидуум, с тем чтобы возвратить ему это, но так, что он уже будет обладать всем этим по праву (I, 6), и которое вследствие этого обладает абсолютной властью (pouvoir absolu (II, 41)) над всеми индивидуумами, подобно тому как человек имеет абсолютную власть над членами своего тела. Суверен не знает отдельного человека как такового (II, 48). Пред ним все нивелируется. Каждая социальная группировка внутри государства, каждая партия и каждое сословие как таковые неправомерны, у человека нужно отнять все его существование, всю его жизнь и все его силы, чтобы возвратить их ему от имени государства (II, 73). Правомерно все, чего требует общественное единство (unité sociale), пусть даже это затрагивает религиозные убеждения (IV, 817), всякая другая зависимость, помимо зависимости от государства, есть что-то, что было отнято у государства (II, III). Однако вопрос о том, приобретает ли общее для всех государственное Я тот смысл, что индивидуумы оказываются поглощены им, разрешается не такими высказываниями, а с помощью идей всеобщей воли, носителем которой является не отдельный человек, а объемлющее единство.

[193] Ibid. № 53. S. 94.

[194] Londorp. Act. publica. IV. S. 52 (прошение от 16 июля 1630 г.).

[195] Hallwich. Fontes. I. № 50. S. 90. ответ католических курфюрстов и князей от 14 сентября 1630 г. см. там же, № 60. S. 111.

[196] Ranke. S. 199. Gindely. Waldstein. II. S. 267.

[197] Dudik. S. 177.443. Ranke. S. 234. Gindely. Wallensteins Vertrag. S. 12. Ritter. Hist. Zeitschr. 97. S. 240. Wittich. Zur Geschichte Wallensteins. Hist. Zeitschr. 68. 1892. S. 255. Выражение in absolutissima forma само по себе означает не так много, в те времена оно употреблялось для обозначения любого поста, свободного от какой бы то ни было в других случаях существующей зависимости. Выражение summa belli вовсе не обязательно означает «высшую власть» (summum imperium), ведь слово summitas, верховенство. сопрягалось кроме imperium и с другими понятиями. Так, княжеские советники обладали «высшей должностью» (summum officium). но не «высшей властью» (imperium) и не «способностью выносить решения» (facultas decernendi) (см.: Horn. Architectonica de civitate. L. II. Cap. VII. § 3, n. 2). О «поручении в наивысшей форме» говорит и «Донесение из Парнассо» 1634 г. (Wapler. S. XVII), и «Наглядное изображение и описание Эгерского банкета» 1634 г. (Wapler. S. XXIX). см. также: Schebek. S. 568.

[198] № 4, Eur. 362/32 (см. также. Aretin. Urkunden. № 19). Шебек (Schebek, S. 127. Anm. l) упоминает об экземпляре из университетской библиотеки в Праге. этот экземпляр мне недоступен. Зато я сверялся с экземпляром из Гамбургской городской библиотеки (LA II 65. Kps. 4), местами содержащим более точные формулировки. Михаэль предпочитает текст из Theatrum Europaeum 1633 г, который и приводит в указанном сочинении на с. 393–394. Риттер (op. cit. S. 267) не считает сочинение 1632 г. основанием для исторического исследования Валленштейновых полномочий. Однако из нижеследующего, пожалуй, ясно, что эта негативная оценка отчасти покоится на заблуждении государственно-правовой точки зрения на то, что в этом сочинении речь будто бы идет о «договоре о найме».

[199] Ranke. S. 235. – Приказом Валленштейна от 18 января 1632 г. Альдрингену было передано командование над императорскими офицерами и солдатами, находившимися в империи, но Альдринген, как и прежде, должен считаться с графом Тилли, соотноситься с ним во всех вопросах, касающихся Германской империи и ее благонадежных членов, и следовать его распоряжениям (Hallwich. Fontes. II. № 563. S. 66). см. также переговоры с баварским Генеральным комиссаром фон Руппом (Fontes. II. № 861, 865, 866, 898, 904. III. № 1807), но прежде всего – письмо Валленштейна к Альдрингену от 8 февраля 1632 г. (Hallwich. Fontes. I. № 639. Р. 151), здесь на тот случай, если виновник не находится под командованием Альдрингена, отправление правосудия по праву военного времени испрашивается от Тилли). Валленштейн сам проводит различие (Fontes. III. № 1250. S. 82) между указами, которые адресует Папенгейму курфюрст Баварский, и своими собственными письменными обращениями, онупоминает также о том, что «уравнял» себя с курфюрстом (Hallwich. I. № 493,494. S. 411. № 397. S. 311. Ranke. S. 472. Michael. S. 406. Ritter. Op. cit. S. 246–257: осмотрительность, проявленная в отношении Валленштейна в вопросе о прохождении испанских отрядов, была лишь следствием уважения к его фактическому властному положению, ее нельзя возвести к положениям «договора о найме»).

[200] 9 декабря 1633 г. тайный советник граф Траутмансдорф передал Валленштейну «окончательное и вполне взвешенное императорское решение» незамедлительно выступить против герцога Веймарского (Hallwich. Wallensteins Ende. II. № 965, 966. S. 153). Выражение «окончательная воля и приказание встречается уже в августе 1633 г, в инструкции Шлику (см.: Jacob. Von Liitzen bis Ndrdlingen. S. 35. Anm.). Три стадии, которые Риттер (op. cit. S. 241) различает в форме императорских приказаний, правового развития не затрагивают. Когда Валленштейн в Пильзене жаловался на то, что император приказал ему обложить Регенсбург (см.: Majlath. Geschichte des österreichischen Kaiserstaates. III. S. 346. Forster. Wallensteins Prozefi. S. 112, а также у Гальвиха приказ по армии из Эгера от февраля 1632 г. (Hallwich. Wallensteins Ende. II. № 187. S. 241)), то у него вовсе не было права не исполнять такие приказания. Примеры прямых приказаний императора военачальникам низшего ранга – Галласу, Оссе и др. – см. у Риттера (op. cit. S. 240 ff.).

[201] Пункт 5 послания к польскому принцу от 18 июня 1632 г. (Hallwich. Fontes. II. № 946. Р. 500, 502. см. также: Dudik. S. 182). Ротных командиров назначал полковник.

[202] Отсюда также следует, что вышеприведенный текст 1632 г. более точен, чем текст Theatrum Europaeum 1633 г., в котором стоит только «Е. К. В.». гамбургский экземпляр ясно говорит о «венгерском короле Фердинанде III».

[203] О понятии dignitas regalis см.: Arumaeus. Disc. acad de jure publico. Vol. III. Disc. XIV (Koch). Jena, 1621. De regali dignitate et feudis regalem dignitatem annexam habentibus, а также Disc. XV (Konrad. Benedikt Carpzow) de regalibuS. там же глава II о праве императора учреждать курфюршеский сан. Reinkingk. De regimine. sec. L. I. Cl. IV. Cap. XVI. № 5–8. Там же дальнейшие ссылки на литературу XVII в. Арнисей (Amisaeus. De rep. L. II. С. II. 7. № 33) упоминает о разнице между feuda regalia и feuda alteri subjecta в вопросе об их разделе (feuda regalia неделимы). В XVIII столетии это представление было заменено понятием территориального суверенитета. И все же достоинство курфюрста по-прежнему признавалось леном (см.: Moser J. /. Teutsche Lehensverf., 1774. S. 163). – Если Риттер (op. cit. S. 262. Anm. 2) полагает, что речь шла о том, чтобы Валленштейн получил высшую регалию от всех оккупированных земель, то такое толкование и по дословному тексту не представляется обязательным. «От оккупированных земель» означает «из оккупированных земель», используя все земли, которые были завоеваны в течение войны. См. выше, с. 86, прим. 41.

[204] Делегации низшего ранга от 24 ноября 1633 г. (Hallwich. II. № 329. S. 120): «Валленштейн заявляет: поскольку император передал ему все конфискованное добро для военных нужд, постольку он властен и принимать такие конфискации по земельному кадастру Богемского королевства или отряжать для этой цели уполномоченных. Комиссары должны делать «за нас» все то, о чем говорится в реляции, «принимать решения и действовать все равно как если бы это были мы сами».

[205] Schebek. Lösung der Wallensteinfrage. S. 568. Michael. S. 412. Ritter. S. 283. см. также выше. с. 107. прим. 74.

[206] Для переговоров с Саксонией он получает особое полномочие (Forster: И. № 327, 329. Dudik. S. 470. Helbig. S. 11. см. также: Wittich. Hist. Z. 68. S. 255, 385). Филипп Испанский тоже наделял Валленштейна полномочиями, обещая ратифицировать его решения (Ritter: S. 252).

[207] Ranke. Analekten. S. 513. – Из той же резолюции (№ 5) вытекает, что все переговоры Валленштейна были связаны с императорской ратификацией, а «неограниченная власть в области военного администрирования» (illimitirte Gewalt circa belli administrationem) не может быть фундаментом для мирных трактатов.

[208] Hallwich. Gesch. III. № 12. S. 16.

[209] Перепечатано с экземпляра 1668 г. (Венская придворная библиотека) в статье Освальда Редлиха (Redlich О. Monatsblatt des Vereins für Landeskunde von Niederösterreich. 5 Jahrg. Wien, 1906. Sonderausg. S. 9 ff.).

[210] Уже в своем сочинении De juris publici imperii Romano-Germanici (T. V), полемизируя с Рейнкинком, Лимней отказывал императору в plenitudo potestatis (Т. 1, 1. II, с. 10, а также 1. II, с. 8 о plenitudo potestatis). Упомянутое в тексте место находится в Capitulationes imperatorum (Ed. 2. Straßburg, 1648. P. 696. Ziegler Chr. Wahlkapitulationen. Frankfurt, 1711. S. 140). Несмотря на это Ипполит Лапидский изобразил Фердинанда III тираном, который, нарушив конституцию, вызвал оправданное сопротивление (De Ratione Status. Pars I. Cap. 7).

[211] Hanotaux. Origines de Г institution des intendants. Paris, 1884. Esmein. Cours d’histoire du droit fran^ais. 9 ed. Paris, 1908. P. 590. Lavisse. Histoire de France. VIII, 1. P. 151. Holtzmann R. Französisch e Verfassungsgeschichte (Below-Meineckes Handbuch), 1910. S. 396 ff. – Сначала интендантами назывались появившиеся при Франце I служащие гражданского управления (trdsorerie de France). они либо входили в Совет, либо были близки к нему. Задача их по существу состояла в осуществлении надзора и ведении счетов, однако trdsorerie занималась также обычными и чрезвычайными делами военной администрации, артиллерии, флота, двора и т. д. Надзорные полномочия постепенно разрослись в организационные. Полномочия «назначаемых комиссаров» (commissaires départis), интендантов и отряжаемых ими делегатов низшего уровня были отменены законом от 26 июня 1790 г. с того момента, когда начали действовать новые административные органы департаментов и дистриктов (Duvergier. Collection des lois. Paris, 1824. I. P. 262). Декрет Национального конвента от 24 ноября 1793 г. (18 фримера II года по республиканскому летосчислению) налагал арест на всех бывших интендантов, чтобы заставить их отчитаться в своей деятельности (Duvergier. VI, 373).

[212] См… Petit Emilien. Droit public ou gouvemement des Colonies Francoises. Paris, 1771. ed. A. Girault – Paris, 1911.

[213] Как комиссаров (commissaires) интендантов следует отличать от комиссионеров (commissionaires) привилегированных зерновых ассоциаций. У Ф. Вольтерса (Wolters F. Studien über Agrarzustände und Agrarprobleme in Frankreich von 1700 bis 1790. Staatsund Sozialwissenschaftliche Forschungen / Hrsg, von Schmoller und Sering. Bd. XXII. H. 5. Leipzig, 1905. S. 277) эти последние тоже названы комиссарами, однако это именование неточно.

[214] Формулировка поручения была такова: «Поручено жандармскому прево и его заместителю, чтобы были осведомлены о всех волнениях и сборищах, кои могли бы поднять бунт из-за зерна. чтобы они вели процесс и выносили приговор как судьи и в последней инстанции. приказ Его Величества на все время рассмотрения дела» (Commet de prévôt de la marechaussee et son lieutenant pour connaitre des emotions et attroupements qui pourraient survenir a 1 occasion des grains. ordonne que par eux le proces sera fait et parfait, juge prevotalement et en dernier ressort. interdit S. M. a toutes cours de justice d’en prendre connaissance). В случае надобности можно было врываться в дома, арестовывать людей, но уже тогда существовал указ, согласно которому арестованного следовало допросить в судебном порядке в течение 24 часов. Об этом указе Токвиль говорит: «Это установление было не менее формальным и соблюдалось не более, чем в наши дни» (cette disposition netait ni moins formelle ni plus respectee que de nos jours (Tocqueville. Ancien regime. P. 314)).

[215] У Левассера (Levasseur: Histoire des classes ouvrieres avant 1789. Ed. 2. T. II. Paris, 1901) на c. 805–815, где описаны многочисленные случаи волнений среди рабочих и подмастерьев, сообщается, что одно донесение, испрашивавшее особых декретов против публичных сборищ и особых полномочий для исполнения поручений, на полях содержит пометку: «ничего тут не поделаешь» ((il n’y а rien à faire).

[216] Bonald. Theorie du pouvoire, 1794. T. III. Sect. II (la theorie de ladministration civil), Œuvres. T. XVI. P. 116.

[217] На первых порах Конституанта еще сохранила за ними их функции. они отделены от комиссаров-помощников (commissaires additionells), участвовавших в управлении «с одобрения короля» (sous le bon plaisir du Roi). см. декрет от 12 декабря 1789 г. (Collection Duvergier. I. Р. 73, 75, 106, 109, 181). Деятельность комиссаров-посредников закончилась 31 декабря 1790 г.

[218] См.: Wahl А. Vorgeschichte der Französischen Revolution. Bd. I. Tübingen, 1905. S. 8–9 со ссылкой на Duhuc. LÜntendance de Soissons, 1902 (осталось мне недоступно). Ardasheff. Revue d'histoire moderne, 1903. Necker. Administratio des finances. III. P. 379.

[219] Здесь можно вспомнить все те «органические» образы, к которым любил прибегать Руссо и которые были столь популярны в эпоху Революции: интенданты – это «глаза» короля или совета. последний олицетворяет «мышление» или «волю». если интендант наделяется полномочиями для какого-либо действия, то он является «рукой», или «дланью», короля и т. д.

[220] См. выше, с. 63 и след.

[221] В опубликованной Томазием диссертации Г. Геффера «О двойственном субъекте величия» (De duplici majestatis subjecto, 1672), которую Гирке при изложении этого учения (Althusius. S. 168) не упоминает, но которая тем не менее представляет большой интерес для органической государственно-правовой теории, автор вновь обращается к Гроцию и к его учению о том, что народ может полностью передать свои права кому-либо другому, в параграфе 18 (вслед за Осиандром (Loc. cit. Р. 468), который тут воспроизводит аргумент английского короля Якова I против Беллармина) Геффер говорит: монархомахи, как и Альтузий, не отличают народ (populus) от государства (civitas) и противопоставляют народ королю, как если бы это были две разные вещи и король стоял бы вне государства, тогда как о civitas, скорее, следовало бы говорить earn tamquam totum complecti in se regem. Таким образом, тезис о том, что государство состоит из монарха и народа, был высказан уже в XVII столетии, и приоритет, который Г. О. Мейснер (Meisner Н. О. Die Lehre vom monarchischen Prinzip. Breslau, 1913. S. 226. Anm. 3. S. 230. Anm. 4) отдает вюртембергскому депутату Кеслеру за его слова, прозвучавшие в 1819 г. («совершенно новаторская, прежде не встречающаяся формула»), у г-на Кеслера можно, пожалуй, оспорить.

[222] «Король входит в королевство» (le Roy est au Royaume), – сказано в парламентском постановлении от 20 декабря 1527 г, цитируемом в парламентских наставлениях от 9 апреля 1753 г. (Utrecht. 1753. Р. 11) и у Фламмермона (Remontrances. Collection des documents inedits. T. 56. Paris, 1888.1. P. 568). там же указывается разница между сувереном, чьи полномочия должны быть ограничены, и суверенитетом. Впрочем, ответ короля тоже основан на этом «единстве». Он адресует угрозы каждому, кто осмелится отлучить его от нации как «обособленного тела» (corps separe), и подчеркивает, что он един с народом. Таковы были его знаменитые слова на парламентском заседании 1766 г. Однако из этого единства он напрямую выводит, что «полнота» (plenitude) его власти не должна иметь никаких ограничений. Ведь вопрос состоит в том, кто отождествляет себя с таким единством и использует это тождество в политических целях. этот вопрос нельзя решить, ответив «и тот, и другой» или «ни тот, ни другой, а кто-то третий, возвышающийся над ними и их в себе объемлющий».

[223] Замечательные примеры приведены у Функ-Брентано (Funck-Brentano. Lancienne France, le Roy. Ed. 2. Paris, 1912).

[224] Esprit des lois. L. II. Cap. 4: «Промежуточные власти. подчиненные и зависимые. образуют природу монархического правления» (les pouvoirs intermediaires. subordonnes et dependants, constituent la nature du gouvemement monarchique. c'est ä dire de celui un seul gouverne par les lois fondamentales. / ш dit les pouvoirs intermediaires, subordonnes et dependants: en effet, dans la monarchie, le prince est la source de tout pouvoir politique et civil. Ces lois fondamentales supposent necessairement des canaux moyens par ou coule la puissance etc. Le conseil du monarque n’a point a un assez haul dege la confiance du peuple). Курсивом указаны так называемые «картоны». т. е. места, которые цензор велел исправить. об этом месте см.: Vian L. Histoire de Montesquieu. Paris. 1878. P. 261. – Исправления показывают, в какой мере правительство абсолютистского государства стремилось ослабить сословные идеи.

[225] В. Гасбах напомнил нам об этом факте, который постоянно упускала из виду немецкая литература (напоминание это, помимо более крупных произведений, содержится главным образом в его статье: Gewaltentrennung, Gewaltenteilung und gemischte Staatsformen. Viertel.ahrsschr. f. Sozial- und Wirtschaftsgeschichte. Bd 13. 1916. S. 562 ff.). Особенно примечательным примером такого недопонимания является спор между Ремом и Г. Еллинеком (Rehm. Allgemeine Staatslehre. S. 233. Jellinek G. Grünhuts Z. f. d. Privat- und öffentliche Recht. Bd 30, 1903. S. 1 ff., возражение Рема (S. 417 ff.) и ответ Еллинека (S. 419)). Образ весов, который с XVII в, в Англии, Америке (в «Федералисте») и во Франции при обсуждении политических проблем символизировал соотношение законодательной и исполнительной власти – т. е. парламента и короля или губернатора, федерального государства и отдельного штата, верхней (сенат) и нижней палаты, – в литературе Реставрации подвергался нападкам как рационалистическая схема.

[226] Так в XIX в. Ф. Шталь говорит о «диктатуре сословий» (Philos, d. Rechts. 112. S. 351. Das moralische Prinzip, 1845. S. 15, 23. см. также: Die gegenwärtigen Parteien in Staat und Kirche. 2 Aufl. 1868. S. 126).

[227] Frantz К. Die Naturlehre des Staates. Leipzig. Heidelberg, 1870. S. 216 ff.

[228] Когда после заключения Утрехтского мира, 14 апреля 1713 г., в Лондоне шло представление Аддисонова «Катона», Болингброк организовал политическую демонстрацию, использовав свойственный этой пьесе классический свободолюбивый пафос для протеста «в защиту основ свободы против пожизненного диктатора» (for defending the causes of liberty against a perpetual dictator), t. e. против Мальборо, которого в те дни должны были сделать пожизненным капитан-генералом. Об этом событии см.: Ward A. W. History of english dramatic literature. III. London, 1899. P. 440–441. Macaulay. The life and writings of Addison. Nat. Biogr. L. P. 133 (биография Болингброка). Из трудов Болингброка здесь рассматривается «Рассуждение о партиях» (1733–1734) и «Идея о короле-патриоте» (опубликовано в 1749 г.)

[229] Например, в диалоге «Сулла и Евкрат» (1722) или в восьмой и тринадцатой главе «Причин величия и упадка римлян». В восьмой главе диктатор предстает политическим инструментом в борьбе патрициев против плебеев. О том, что диктатор был военачальником, Монтескье не упоминает.

[230] Esprit des lois. XII, 19: «Обычай народа, свободнее которого никогда не было на земле, заставляет меня поверить, что бывают случаи, когда на какое-то время лучше прикрыть свободу вуалью, как в те времена закутывали в покрывала статуи богов» (Fusage des peuples les polus libres qui aient jamais ete sur la terre me fait croire qu’il у a des cas ou il faut mettre pour un moment un voile sur la lliberté, comme Гоп cache les statues des dieux).

[231] Воздействие аристотелевско-схоластического понимания lex как universale здесь не рассматривается.

[232] Если все другие заимствования и взаимосвязи идей Монтескье (Аристотель, Макиавелли, Боден, Вико, Болингброк) многократно подчеркиваются, то важное указание Э. Буса (Philos. Monatshefte. IV. 1869–1870. S. 19), установившего точное совпадение многочисленных и притом весьма существенных положений с идеями Мальбранша, остается по большей части незамеченным.

[233] В письме к Мерсенну Декарт не случайно говорит: «Бог установил свой закон в природе, подобно тому как король устанавливает законы в своем королевстве» (с est Dieu qui a etabli ces loi en nature ainsi q’un roi etablit les lois en son royaume). У Мальбранша, который, впрочем, оказал огромное влияние не только на Монтескье, но и на Руссо, именно в этом состоит основание окказионализма: должны существовать окказиональные причины, которыми приводятся в действие всеобщие законы, ибо в противном случае их должен был бы приводить в действие Бог, а это возможно только посредством «частной воли» (volonte particuliere). Чтобы понять аргументацию «общественного договора». нужно быть знакомым с этой метафизикой. Попутно можно упомянуть, что у Мальбранша тоже уже встречается образ весов (balance des passions). Благодаря Декарту Мальбраншу и Лейбницу мысль о том, что Бог обладает только «всеобщей и неизменной волей» (volonte générale et immuable). а всякая «частная воля» (volonte particliere) его не достойна. господствовала в философии XVII–XVIII вв, как аксиома. Заслуга Эриха Кауфмана состоит в том, что он с большой ясностью вскрыл взаимосвязь того или иного политического учения с современной ему философией (см.: Studien zur Staatslehre des monarchischen Prinzips. Halle. 1906. Über den Organismus in der Staatslehre des neunzehnten Jahrhunderts. Heidelberg. 1908. Die clausula rebus sic stantibus. Tübingen. 1913. S. 93 ff.. об абстрактном понятии закона в XVIII в. см.: Lask Е. Fichtes Geschichtsphilosophie. Tübingen. 1902).

[234] Mayer О. Verwaltungsrecht. 2 Aufl. I. Leipzig, 1914. S. 47. Fleiner F. Institutionen des deutschen Verwaltungsrechts. 3 Aufl. Tübingen, 1913. S. 39.

[235] Эрих Кауфман (Strengel-Fleischmanns Wörterbuch des Staats- und Verwaltungsrechts. Kolonialgewalt in den Vereinigten Staaten von Amerika (Staats- u. Völkerrechtl. Abhandlungen / Hrsg, von G. Jellinekund G. Meyer. Bd. VII. Heft l), Leipzig, 1908. S. 33.

[236] Статьи «Дух законов» и «Французский парламент» в «Философском словаре».

[237] Статья «Демократия» в «Философском словаре». в «Философских диалогах и беседах»: «если человек рождается злым» (si l’homme est né méchant). О диктатуре в «Словаре» нет отдельной статьи.

[238] Используются издания Э. Дэра (Париж, 1846) и Collection des economistes. Paris, 1910 ff.

[239] Здесь рассмотрены его сочинения Droit naturel и Maximes générales.

[240] Correspondance avec J. В. Say и Origine et progres d’une science nouvelle / Ed. par. A. Dubois. Paris, 1910. Дюпон де Немур вместе со старшим Мирабо и Бодо издал книгу «Эфемериды гражданина» (1772 и сл.), которую Мабли наряду с сочинением Мерсье де ла Ривьера использует в качестве важнейшего документа «легального деспотизма».

[241] Premiere introduction à la philosophic economique, 1767 / Ed. par. A. Dubois. Paris, 1910.

[242] Œuvres philosophiques et literaires. Hamburg, 1795. – Сенак тоже был членом Совета и интендантом.

[243] Systeme social ou principes naturels de la morale et de la politique (1773). здесь суверен тоже представлен головой, которая приводит в движение все силы политического тела.

[244] Идеальная страна – Китай с его бюрократией ученых мандаринов. Восхваляются также методы правления Петра Великого и Екатерины II. Уже Вольтер защищал Россию перед Монтескье. отвергая упрек в деспотизме. хотя, пожалуй, не только по объективным причинам, но и из-за личного уважения к Екатерине II. Примеры идеализированного представления о Китае как о просвещенной деспотии см.: Andreae F. China und das achtzehnte Jahrhundert. Festg. f. Schmollen Berlin. 1908. S. 184 ff.. Tocqueville. Ancien regime. II. Cap. 3.

[245] Lordre naturel et essentiel des societes politiques. London. Paris. 1767. Кар. XXI ff. / Ed. par E. Depitre. 1910. S. 122 ff.

[246] Ordre naturel et essentiel. I. С. XXIV: «Евклид был сущий деспот, и истины геометрии, которые он нам передал, суть законы воистину деспотические. Их деспотизм и личный деспотизм того, кто придал им статус законов, – один и тот же: это деспотическая и необоримая сила очевидности» (Euclide est im veritable despote et les verites geometriques qudl nous a transmises sont des lois veritablement despotiques. Leur despotisme legal et le despotisme personnel de ce Legislateur nen font qu’un, celui de la force irresistible de levidence (Depitre. P. 142)).

[247] P. 70 (экземпляр из Городской библиотеки Берлина. р. 15, 47: король как поверенный (mandatar) народа в борьбе против «деспотизма господствующего класса».

[248] Ed. par Е. Dolteans. Paris, 1910. Р. 98.

[249] Doutes proposes aux philosophes economistes sur lordre naturel et essentiel des societes politiques, Œuvres (Ed. Paris, 1794–1795): T. XI. Цитата о задачах законодателя: Т. IX. Р. 92, 115, 240.

[250] Common Sense, 1776. Cap. I.

[251] Œuvres. Т. XL Р. 8, 230. предыдущие высказывания Мабли см.: XL Р. 235. IX. Р. 183. XV. Р. 154, 224.

[252] Œuvres. IV. S. 296. – В связи с такими высказываниями Мабли, а также со всеми другими, которые сводятся к тому, что политические реформы не достигнут цели, пока не будет упразднена частная собственность как наиболее важное властное средство сохранения неравенства, на ум приходит марксистская конструкция государства. Однако, даже если отвлечься от спартанского общественного идеала Мабли, разница все же остается существенной в силу того, что Мабли не выходит за рамки своего абстрактного рационализма. Главным препятствием пониманию сущности общества для него является метод, все время начинающий с второстепенных элементов (parties subalternes) – с торговли, финансов, войны, полиции, деловой жизни. Согласно Мабли, исследование этих элементов остается зависимым от заранее сформулированных принципов, сообразно которым осуществляется сознательная или бессознательная группировка материала. Принципы эти должны быть поняты в их чистоте, в деталях же копаться не следует (ramper dans les details).

[253] Encyclopedic. Т. IV (2 ed., 1759). Р. 794–795, статья «Диктатура», написанная де Жакуром. Оборот о говорящих или молчащих законах был тогда особенно популярен. Он встречается, к примеру, у Монтескье, считавшего судью «устами закона», а также в словах Фридриха II Прусского: «Я принял решение никогда не вмешиваться в ход разбирательства: именно в судах говорить должны законы, а суверен – молчать» (je me suis resolu de ne jamais troubler le cours de procedure: c est dans les tribunaux ou les lois doivent parier et ou le souverain doit se tair (Act. Bor., Behördenorganisation. IX, 329)). О римской диктатуре у Мабли см.: Observations sur les Romains, Œuvres. IV. P. 296, 338 (о постоянной диктатуре Суллы).

[254] В дальнейшем римская цифра в скобках обозначает номер книги, арабская – номер главы, а малая арабская – раздел главы «Общественного договора».