— Для прикола, непонятно, что ли? — отвечает Нгава.
Такблок захлебывается, сообщая о критическом состоянии брони. Я и без него это знаю, мне больно дышать, левая рука — как чужая, наплечник вырван с мясом, плечо жжет, разгрузка с пустыми подсумками болтается на одном ремне, во рту — кровавая каша, кажется, я язык прикусил, и еще я вижу, как такблок показывает приближение звена штурмовиков и район удара. И нас в том самом районе.
— Патроны береги, зараза! — в сердцах выговариваю я восторженному ребенку. Вот ведь, что дурь с человеком делает. Только что превратила кого-то в кашу, может быть, впервые в жизни, а радуется, словно легкий билет на экзамене вытащила.
Пленных делят на две группы. Одну осторожно ведут — не гонят, к мыльным пузырям над «Томми» и к штабной палатке. Вторую оставляют на месте.
Смотрит на меня с интересом, как на диковинный экспонат. Ежусь от его изучающего взгляда.
Этот патруль мы прошли без потерь и происшествий. Несколько обнаруженных и деактивированных мин да сожженный схрон с продовольствием — не в счет. Мы выполнили нашу задачу — мы живы, а значит — мы победили. База «Зеленые холмы» приветливо шуршит мусором оберток от сухих пайков. Скользкими зелеными привидениями мы зигзагами тянемся между колючих спиралей, по отключенным минным полям, навстречу уютным нужникам, горячей еде и долгожданному комфорту своих «коробочек». База «Холмы» для нас, три дня утопавших в зеленом говне, — райский город для избранных. Мы помним о том, что мы из железа, мы идем, расправив плечи, мы — «Лоси», какая-то часть бравады еще жива в нас и мы гордо шлепаем под взглядами часовых и сержантов других рот, мы поднимаем грязные лицевые пластины и изображаем улыбки сквозь зубы, мы натужно шутим и небрежно закидываем стволы на плечи.
— Ясно. Жди санитаров.
— Ивен, верь мне. Я достаточно информирована, чтобы делать такие выводы.
— Убило лейтенанта…
— Папочки?
— Сделаю, садж, — кивает Трак, кричит на бегу: — Третье отделение, ко мне!
— Садж, да у нас больше половины боекомплекта еще, стрелять — не перестрелять, — не сдается башенный.
— Знаю, сэр. Проходили.
Выбираюсь наружу, за границу силового щита. Звездное покрывало на светлеющем небе так близко, что, кажется, можно потрогать некоторые яркие лампочки рукой. Укрытый маскировочной сетью «Томми» похож на темно-зеленый полупрозрачный холм. Повесив винтовку на плечо, стволом вниз, затягиваю свою сбрую потуже. Вбираю полной грудью пряный влажный воздух, отдающий гнилью. Оголодавшие лесные кровососы, ошалевшие от аппетитного запаха десятков недоступных тел, немедленно атакуют мои позиции. Лезут в глаза, забивают ноздри, путаются в волосах. Обеими руками отмахиваясь от кровожадных пособников местной революции, быстро отступаю назад, под защиту силового поля. С отвращением давлю и сбрасываю с себя шевелящуюся мерзость. Опрыскиваю репеллентом шлем и сочленения бронекостюма. Закрываю лицевую пластину. Звуки лесных обитателей теперь почти не слышны. Прицельная панорама расцвечивает ночь зеленоватыми контурами. Столько оттенков зеленого не снилось, наверное, ни одному художнику. Будь у меня руки правильно прикручены, обязательно нарисовал бы картину с видом ночных джунглей, всю в зеленых тонах.
Я осторожно выбираюсь из каменного плена. Ноги не держат меня, я поднимаюсь, и сразу падаю на корточки, спиной к обломку стены. Опираясь на чью-то винтовку, ковыляю в сторону шума. Броня моя не работает, а значит — не найдут меня, и подохнуть тут — вовсе не то, о чем я мечтал. Винтовка с примкнутым штыком, чтоб вы знали, самый хреновый из костылей. Так и норовит из-под ладони выскользнуть. И штык в камнях застревает.
— Дела… Моя возлюбленная — дочь шпиена.
— Крам, Паркер, огонь прикрытия! Отделение, цель — дом номер три, вперед, в атаку!
— В общем так… — начинает Ворон. Я замираю. — Служи пока, Трюдо. Половину оклада я с тебя сниму, без этого никак. Формулировку придумаю позже. И со взводным грызню прекрати — он мужик нормальный, его из училища хорошо рекомендовали. С комбатом я вопрос утрясу. Все, иди.
— Улыбайся, Трюдо. Улыбайся, — сквозь зубы напоминает мне вынырнувший сбоку Сото.
— Я… эээ… не считал… Много… кажется… — Бедняга сглатывает слюну, не отводя взгляда от ложбинки между рельефными полушариями.
— Доброе утро, Тринидад! — звонко щебечет грудастая сексапилка, пробиваясь сквозь низкий гул движка. — Военное радио «Восход» и я — Шейла Ли, приветствуем настоящих мужчин! Сегодня на восточном побережье пасмурно, ожидаются муссонные дожди. На материковой части в районе сосредоточения номер восемь сухо, солнечно, температура всего тридцать градусов по Цельсию. В районах три и пять временами проливные дожди с грозами, температура воздуха тридцать три — тридцать пять градусов в тени. По просьбе командования Триста пятой пехотной поздравляем ее бойцов с Днем Дивизии и передаем им композицию в исполнении нео-джаз-банды «О-ла — ла»…
— И где обещанная встреча, площадка для съемок? — вторит другой голос.
— Ага?
— Отделение — к высадке! Механик, малый ход! Десантирование! — кричу я. — Отделение, к машине! Цепью, марш!
Я отталкиваю Мыша, который пытается стащить с меня шлем и расстегнуть покореженную броню, я повторяю вызов, грязь передо мной ходит волнами, и взвод Шармилы долго не отзываются, у меня внутри уже не игла — лом раскаленный, как вдруг — скомканная скороговорка в ответ:
— Пусто.
Дальше едем в молчании. Ночь все ближе, кресты сливаются с окружающими деревьями, потом становятся все реже, пока, наконец, не исчезают совсем. То ли жерди в лесу кончились, то ли белые люди перевелись.
«А-а-а-а-бля-а-а!» — издает вопль насмерть перепуганный Гот, вскакивая под шлепками мусора, и несется вперед, стреляя на ходу, не разбирая дороги.
— Я оператор Шейлы. Вот документы. Это разрешение.
Мои попытки идти самостоятельно заканчиваются одинаково — я получаю прикладом между лопаток. Так и волокусь между двух жилистых лбов — ноги по камням. Когда глазам становится больно от напряженного разглядывания неровных стен, я испытываю легкий приступ дурноты. Пространство вокруг идет волнами и исчезает в мельтешении разноцветных искр.