Я закрываю люк.
— Зато паразитов не будет, — глупо хихикает Гот, наподдавая ногой по дымящейся головешке.
— Не ворчи. Подсумок проверь.
— Ничего не понимаю… Вы из егерей?
Гранаты летят из темноты, дымные взрывы закидывают нас грязью, кувалдой бьют по головам, черные фигуры швыряют в нас плазменные гранаты с недопустимо близкого расстояния, их поджаривает в собственных разрывах, волны жара превращают края окопов в растрескавшиеся глиняные горшки, сплошные вспышки затемняют забрало, я слеп, я стреляю перед собой наугад. И все это занимает какие-то секунды, просто время стало резиновым, растянулось в часы, я даже не осознаю, что смачные шлепки вокруг меня — пули, и вот уже вопящие от страха и ярости черные тени перепрыгивают через мой окоп, я разряжаю остатки магазина в одну из них, тело с маху бьется о бруствер, развороченные внутренности валятся мне под ноги, смешиваясь с грязью на радость червям и головастикам, еще один поднимает ствол, я бью его прикладом под колени, он рушится на меня, всей мощью усилителей я стискиваю щуплое тело, податливо хрустят кости, я отпускаю его, отпихиваю коленом, тянусь за лопаткой, вижу, как набегает на меня безликий призрак в мокрой тигровой панаме, как поднимается мне навстречу провал чужого ствола, боковым зрением вижу, как безвольной куклой трясется от попаданий отброшенное к стене тело часового, я замахиваюсь, я бросаюсь навстречу, предательская грязь сковывает мои движения, я шевелюсь, как обмазанный клеем и тяжелый удар швыряет меня навзничь. Я жив, я хочу дышать, мои легкие сейчас взорвутся, а мой рот словно смолой заклеен и солоно на языке. Словно в замедленной съемке, я вижу, как отлетает в сторону гильза и идет назад поршень помпового ружья, и вспышка слепит меня, хотя этого не может быть, шлем должен включить затемнение, потом огромная кувалда бьет меня в грудь, летят чешуйки внешнего покрытия, я с чавканьем погружаюсь спиной глубоко в грязь и думаю — «теперь точно все», и безмятежность снисходит на меня и странное равнодушие, граничащее с созерцательностью, отключает во мне все желания. Но глаза все еще смотрят через панораму шлема, под писк тактического блока, сообщающего мне о повреждениях, уколов я уже не чувствую, я просто обложен ватой и внутри у меня жидкий огонь, тяжелая плита давит мне на грудь, я вижу, как летят куски из моего мучителя, бывшее тело буквально разваливается на глазах и набором запчастей осыпается на меня, фонтаны мокрой глины пробегают по брустверу — молодец, Крамер! — потом что-то гулко бухает сверху, брызги грязи и мокрой дряни непонятного происхождения падают на стекло, затрудняя мне обзор, и проклятый чип посылает свои долбанные сигналы в мозг, от которых меня колотит, как электричеством. Воздух медленно просачивается в меня. Я делаю вдох и зажмуриваюсь от боли.
— И что?
— Я тебя не чувствую, — внезапно говорит она, бездумно глядя перед собой.
— Иди… — и мы все равно стоим, глядя в глаза друг другу.
— Не дрейфь, личность тебе оставили, — говорит капитан.
— Убей! — Паркер рушит очередную стену, за которой «мошки» обнаруживают несколько целей.
— Топтун сегодня e muito[1] халявы огребет. Так и шпарит! — подначивает Мышь.
— Я… эээ… меня, собственно, Шейла пригласила… Я корреспондент «Биржевых ведомостей», меня зовут…
— Садж, я… — пытаясь придать невозмутимое выражение своей звероподобной роже, начинает Крамер.
— Сэм Гордон. Команда «Шервуд». Твоя железка? — кивает он на башню.
— Командуй остановку, садж, — говорит Гордон. — Приехали. База через четыре километра. Спасибо за выпивку. Будешь в Коста де Сауипе — загляни в Кваналпо, тебе понравится. Бывай.
— Внимание, отделение! — передаю я, стараясь говорить равнодушно и уверенно. — Лось-ноль хочет, чтобы мы вернулись до темноты. Увеличить мощность усилителей на одно деление. Ускорить темп! Шире шаг!
Гота выталкивают из люка. Он пристраивается на броне поближе ко мне, а на его месте уже торчит Крамер. Всем интересно посмотреть на чудо-бойцов в грязных вонючих хламидах, в которых кишат насекомые. Я отхлебываю бренди, чтобы в башке как следует все уложилось. Протягиваю флягу гостю. Тот с удовольствием прикладывается.
— А как же припасы? Поддержка?
— Лось-три, Рыси. Транслирую.
— Сэр?
Император Генрих, наш бодрый старикан, взялся за переустройство Тринидада всерьез. Император Генрих устраняет перекосы колониальной политики. Вчера вечером «психи» вколачивали в наши бедные стриженные бошки новую доктрину завоевания симпатий. «Психи» скоро станут настоящими психами, на коротких привалах и ночами к ним стоят длинные очереди из желающих пройти коррекцию. Добровольно или по представлению командира. Кроме этого, у них еще плановые промывки, вкладывание в нас новых программ тактических приемов и разъяснение стратегии действия войск. Наши головы трещат от обилия информации. Старое и ненужное стекает пеной из наших ушей. «Психи» сбиваются с ног, работают на износ. Их полевое оборудование барахлит. Они стали похожи на призраков со впалыми щеками и лихорадочно горящими глазами. Они раздраженно орут на нас, как баранов укладывая в ряд на землю. В них словно переходит все, от чего мы стараемся избавиться — животный страх, стыд, мертвая безысходная усталость, ночные кошмары, боль потерь, ненужная жалость, беседы с убитыми товарищами, тревога за близких, дурацкие вопросы, на которые никто не знает ответа, выпученные глаза убитых в рукопашной партизан.
Силы оставляют меня, я сажусь на задницу, прямо в грязь пополам с кровавым дерьмом, я дышу и надышаться не могу, но мочи нет подняться, и в голове шумит яростный прибой. Бауэр тоже тут, энергично машет рукой, отдает распоряжения. Кругом разбросаны изувеченные тела «туков» — партизан, «Лоси» бродят среди них, грязные, зачумленные, ошалевшие от дури, пинают их, тычут штыками. То и дело звучат одиночные выстрелы — добиваем раненых. Земля качается — орбитальные бомберы растирают в пыль дальние подступы к базе. Через пару часов на десять километров вокруг не останется ничего живого. На десять километров вокруг чудовищные силы перетирают землю в раскаленную пыль на пару метров вглубь. Адский ветер закручивает в воронки и сушит в пар мокрую взвесь, бомберы выжигают кислород, сейчас начнется форменный ураган, мусор, стрелянные гильзы, комки грязи — все катится и летит прочь, цепляясь за обрывки колючки. К заграждениям трусцой тянутся разведчики и дежурные смены с постов передового наблюдения, покидая погибающие джунгли, они слоняются вперед, пересиливая ветер.
Выставив гусеницы, бултыхаемся по оврагам и камням. Топтун то и дело бьет куда-то из пушки. Время от времени по корпусу пробегает дрожь от очереди минигана.
— Держись за мной, Рыба! Делай как я. Не высовывайся. Бегай быстро, стреляй, не думая — тут своих нет.
— Ты, зараза, к огневикам бы сходил. Стимы разменял бы. Мне что, учить тебя?
В моем отделении — первая убыль. Трака все-таки перевели во второе, теперь он временный сержант, и вот-вот звание ему подтвердят.
— Нет, мэм. Совсем не страшно, — отвечает осмелевший Гот.
«Мулы» снижаются над галечным пляжем, и мы наблюдаем спектакль высадки — черные точки сыплются с аппарелей и ошпаренными тараканами разбегаются вокруг, припадая на колено.
— Мышь-пять — Кроту-один. Слышу автоматический огонь с тыла, предположительно на участке Мыши-два.
«Мошки» нарыли в домах кучу информации. Партизан там не то, чтобы много, но все же есть — красные метки тут и там. Взводный не рискует. Взводный вызывает авиацию. Ревущие серебристые птицы не разбирают, кто прав, кто виноват. Удар их хирургически точен, в нашей зоне ответственности — зеленый коридор, волна жара катится к нам, гонит перед собой вспыхивающий мусор, я мысленно показываю пилотам большие пальцы. Пыльная взвесь на месте грязных стен. Взвод тяжелого оружия бухает далеко позади, дымовая завеса смешивается с пылью и остатками мусорного дерьма, витающего в воздухе.
[1] e muito — много (искаженный португальский).