Чьи-то ноги торчат из-под завала. Пластиковая кукла таращит на меня присыпанные пылью глаза. Рухнувшая стена открывает вид комнаты в разрезе. Горит деревянная кровать. Из дверного проема выскакивает человек. То есть он думает, что выскакивает. На самом деле он ковыляет, шатаясь. В его руках оружие. Вид его ужасен — кровь из ушей заливает его шею, одежда — кокон из мокрых красных тряпок, облепленных бетонной пылью. Он слепо делает пару шагов, раскачивая стволом перед собой. Все это я вижу в секунду, на бегу, походя сшибая его короткой очередью. Как на стрельбище. От вида дергающегося от попаданий тела я чуть не кончаю — настолько острое наслаждение испытываю, видя своего противника лицом к лицу. Что-то новое… Встряхиваюсь.
Мы ведь куда ехали — на прогулку, уток пострелять. Все такие мощные, куча техники, оружия — море. Каждый из нас — ходячий арсенал, один только наш взвод в минуту столько огня выдает, сколько раньше не каждому батальону доступно. И это не считая башенных орудий, взводов оружия, приданных огневиков, артдивизионов, авиации, флотской и орбитальной поддержки. Вот и оказались на прогулке. Каждый день гуляем по джунглям туда-сюда, прочесываем их частым гребнем, песчинками теряясь в их колоссальных объемах, мы уже и забыли, что морпехи — ударная сила, ярость и свирепость, опустили нас до уровня простой пехоты, и мы с нашей оперативной базой «Зеленые холмы» — просто перевалочный пункт, средство для обеспечения транспортных колонн.
Мы беседуем с лейтенантом в его БМП, без свидетелей. Броня отключена, памятуя прошлое, взводный опасается подлянки с моей стороны. А может, действительно по душам потолковать хочет. С этой войной я совсем параноиком стал.
Странный указатель манит мрачной таинственностью. Паркер тоже высовывается из второго люка, удивленно осматривается. Двое леших, с ног до головы покрытых лохматым зеленым камуфляжем, отделяются от деревьев и неторопливо приближаются к головной машине. Такблок определяет их как дружественные силы. Взводный говорит с ними с брони. Прислушиваюсь через внешние микрофоны:
Мышь:
— Такое короткое слово и так длинно переводится? — сомневается Кол.
— Рыжий, стоп! — ору я. — Назад! В строй! Прекратить огонь! Рассредоточиться! Прекратить огонь! Крамер, твою мать, ко мне! Прекратить!
— Ну, кто на крестах?
— Круто на такой кататься, наверное, — очевидно, желая мне польстить, говорит Гордон. — Мы вот все время на своих двоих.
— Ноги делать надо. Совсем Дикий съехал, под носом у имперцев шляться.
Четвертые сутки мы ползем и ползем в глубину Тринидада. Просеки в диких джунглях сменяются полями, иногда рисовые чеки с зеленой водой тускло блестят на солнце, ползут мимо нищие деревушки — мы обходим их стороной, потом снова джунгли, потом опять поля со скудной растительностью — почва Тринидада плохо родит без специальных сложных удобрений, а где их взять нищим крестьянам? Потом мы вползаем за колючку очередного опорного пункта, выстраиваемся рядами, включаем радужные пузыри силовых полей и обустраиваемся на ночь. Наш контроль над территорией простирается на пару километров вокруг колючих спиралей. Ну, от силы еще на пару, если учесть воздушных наблюдателей. Для тех, кто сдуру или по службе отлучится дальше, начинается волшебная страна, где не действуют законы бытия и где люди бесследно исчезают среди бела дня.
Забрало его перекошено, стекло выбито из пазов, он смотрит на меня в упор, но вряд ли узнает. Губы его потрескались и черны от запекшейся крови. Глаза ввалились и сверкают белками из невообразимой глубины. Слезы чертят дорожки на грязной коже. Тяжелая балка придавила его ноги, он засыпан щебнем по грудь, и броня его, судя по погасшим индикаторам, сдохла давно. Шевелясь, как под водой, ощупываю себя. Вроде цел, ничего не оторвано. Фляги нет, конечно. Ничего нет. Сама скорлупа моя — ископаемая кость, вся в трещинах и выбоинах. Мертвая панель такблока.
— Ты блевал пока в гальюне, я слышал, у него шлем открыт, я рядом проходил.
Она усмехается.
— Так вы что — всех подряд тут крошите?
— Лось-три на связи.
— Трака позови, — говорю Мышу.
За что я люблю Корпус, так это за то, что тут думать не надо. Этакая райская жизнь, где все твои телодвижения на весь день расписаны и четко определены. Одна закавыка — ты свой распорядок представляешь несколько иначе. Но кого волнует твое мнение?
— А это страшно — убивать? — брюнетка слегка поворачивается, чтобы ему было лучше видно.
— Там, в коробочке, — киваю я на искрящегося силовой пленкой «Томми». Магазинов бери сколько унесешь. И в ранец еще сунь. Гранат пару захвати. Да не беги в рост, лохушка!
Ворон смотрит на меня так заинтересованно, словно на моем лице вот-вот ответ сам собой проявится.
— Убей! — Рыба вовсю бухает очередями, безбожно растрачивая боезапас.
— Бери, кореш. Это от Джона осталось, — тихо говорит один из бойцов. — Любил он это дело — мозги вышибать.
Нгава тычет рукой в темноту, потом берет свой недоеденный брикет и, широко размахнувшись, зашвыривает его как можно дальше. Пузырь силового поля на мгновенье вспыхивает яркими точками в месте, где пролетает липкий комок. Он падает где-то за заграждением, среди минных полей, и тут же в темноте слышится шум яростной схватки. Возня и сдавленные крики привлекают внимание наблюдателей. Осветительная люстра распускается в высоте, заливая неживым белым светом изрытый траншеями холм над нами. В этом свете мы заворожено смотрим, как расползаются от проволоки — подальше в спасительную темноту, бесплотные маленькие тени — дети из недалекой деревушки. Пулеметчик с вершины холма бьет по ним короткими очередями, то ли выполняя инструкции, а скорее, от скуки. На войне туго с досугом. Одна из теней корчится, прошитая тяжелыми пулями. Тоскливый вой смертельно раненого зверька хватает за душу.
— Поднимут боеготовность, значит?
— Все так говорят, сержант. И все знают, что это не так. И ты знаешь. Ты ведь не мальчик, ты на Форварде в первом составе был, так что понимаешь, что к чему. Как только личные интересы перевешивают интересы службы, подразделению конец приходит. И ты теперь у меня — слабое звено. Оставить все как есть — дать понять всем, что амуры в окопах — обычное дело, традиции похерить и основы расшатать. Дать ход делу — лишить роту сержанта в боевой обстановке, да и офицера хорошего подвести. А она — классный офицер, по убеждению классный, и дело свое туго знает. Ты у нее — первая осечка. Слишком долго ты, Трюдо, на гражданке был, размяк. И в говне мы теперь из-за тебя. И я, и комбат. Что делать предлагаешь?
Я сажусь рядом. Провожу рукой по ее волшебно чистому плечу.
Я поднимаю забитый грязью костыль и нажимаю на спусковой крючок. Длинная очередь в упор выколачивает из лейтенанта облако чешуек брони. Или крови? Да какая, к дьяволу, разница. Предводитель лосей обрушивается на камни дырявым мешком. Пустой магазин с писком вылетает из держателя. Сажусь, где стоял. Сото высовывает ствол из-за стены. Узнаю его по пижонской мишени на шлеме.
— Спасибо. Вам сюда.
— Заводи, — командую механику по внутренней связи.