— Так точно, садж. Вас понял, — ухмыляется Крамер.
Спим посменно, не отходя никуда, лежим, обняв стволы, там, где оборудовали стрелковую позицию. Самые везучие — резерв, устроились под силовыми пузырями внутри «Томми». Питание опять не подвезли. Начхать, нам не привыкать уже, вскрываем свои неаппетитные жестянки — одна на двоих, жуем кое-как. Всем на все наплевать, глаза слипаются, устали мы запредельно. Я оставляю попытки заставить своих надеть сухие носки — их нет давно почти ни у кого, шепотом матерюсь, добиваясь, чтобы вонючие мокрые ноги все же посыпали антигрибковым и антисептическим порошком, этого дерьма у меня добрый запас, да резинку пожевали — чистить зубы негде и нечем, вода в дефиците.
— Если бы. Для этого сбросили бы с орбиты пару контейнеров с вирусами, и дело с концом. Знаешь, как это делается? Программируешь инкубатор в бомбе, задаешь генетические параметры, пара недель — готово. Можно выкосить всех черных. Или индейцев. Или белых. Можно только женщин. Или мужчин в возрасте от десяти до сорока лет. Как угодно. Кого угодно.
«Ждать… ждать…»
«Томми» встречает нас, как родных. Сменившиеся и отдохнувшие часовые вместе с экипажем машины разложили у борта, рядом с ошкуренным бревном, явно позаимствованным у саперов, приготовленные для нас упаковки сухого пайка.
Заросли взрываются брызгами разлетающейся зелени. Куски полых стволов, не успевая упасть, лопаются в воздухе, разбиваемые в щепки. Бьем так, что залюбуешься, перекрываем нормативы скорострельности. Один за другим отлетают в прелую подстилку отстрелянные магазины. Раз за разом негромко щелкает винтовка Кола. Паркер приподнимается над зеленью, сам как зеленый призрак. Огонь вырывается из его здоровенной трубы. Выкошенная зеленка перед нами вспухает ослепительным шаром, брызжет черным дымом, пламя жрет бамбук, с треском катится вокруг, шипит, затухая, на мокрой подстилке. Калина материализуется сзади, загоняет в трубу увесистый заряд, хлопает Паркера по плечу. Оглушительное «пам-пам-пам» справа — Трак садит с колена картечным ливнем, высунув ствол с болтающимися сошками из-за дерева. Джунгли перед нами в ужасе бросаются на землю, тщетно стараясь уйти от губительного огня. Генрих сосредоточенно бьет перед собой длинными очередями. М6 — машинка серьезная. Его утяжеленные пули прошивают заросли, словно бумагу. Генрих гремит и гремит, рассыпая вокруг себя донца безгильзовых патронов тридцать восьмого калибра и где-то впереди его раскаленные посланцы с сочным чмоканьем навылет прошибают стволы и тела. Вот он стихает на мгновенье, и Гот тут выкатывается из-за бревна, трясущейся рукой пристегивает к пулемету свежий картридж взамен отстрелянного.
Гот склоняется к микрофону. Жадно сглатывает.
Среди дыма бродят саперы. Они сверлят длинными бурами шпуры, закладывают в стволы заряды, взрывают их, и утаскивают обломки куда-то в сторону, зацепив их тросом за гусеничный тягач. «Берегись!» — то и дело раздается в эфире на общем канале, и зачумленные, обгаженные джунглями и обильно припорошенные пеплом фигуры морпехов лениво подают в сторону, отдавая дань инструкциям и чтобы не подставлять саперов.
— Если увижу, как вы тут амуры крутите, или доложит кто — я тебя расстреляю.
— Очень приятно, Шейла, увидеть вас вживую. Пожалуйста, отойдите все вот к этой стене и погасите сигареты — тут полно снайперов. Я вызову командира взвода.
Когда пожары немного стихают, мы грузимся, и коробочки окружают деревню со всех сторон. Мы редкой цепью входим с окраин, и никаких любопытных лиц нет за занавесками. Нет вообще никого, все попрятались. Многие попытались сбежать в поля, как только началась стрельба, и зря. Хороший тук — мертвый тук: беспилотники открывают огонь по любому бегущему, разнополые трупы с отстреленными конечностями лежат в межах и в оросительных каналах, мы проходили мимо них, когда разворачивались в боевые порядки. Дым стелется вдоль улиц, дышать без брони проблематично, «мошки» втискиваются во все щели, мы по двое входим в каждый дом и переворачиваем там все вверх дном. Перепуганные хозяева лежат на полу, лицом вниз, сжав затылки ладонями, или скулят что-то на ломаном имперском в подвале. Я не вхожу внутрь, вместе с Паркером мы остаемся снаружи, так положено — пара внутри — пара снаружи. В одном из домов Калина находит спрятанный в подвале дробовик. Хозяина прикладами выгоняют наружу. Избитый крепкий мужик на ломаном имперском божится, что это охотничье оружие. Вводная гласит — мужчин в доме, где будет обнаружено оружие или боеприпасы, расстреливать на месте. Я киваю Калине. Тот поднимает трофейный дробовик и сносит незадачливому хозяину башку. Экономит свои патроны. Стреляет по окнам раз, другой. Рамы вылетают со звоном. Потом вставляет оружие под дверь и с гулом усилителей гнет ствол. Стекла усеивают чистый дворик с лужей крови посередине. Выстрелы хлопают со всех сторон — морпехи вышибают замки. Где-то на соседней улице бухает плазменный разрыв. С треском рушится кровля внутрь полыхающего дома. Калина с Нгавой пинком распахивают очередную дверь. Через дверной проем я вижу лежащих на полу людей. Женщина лет сорока, еще крепкая, с рельефным телом, длинные густые волосы разметались волной, черная юбка задралась на красивых ногах, она в ужасе прижалась щекой к полу, боясь пошевелиться, взгляд ее остановился на мне, я вижу совершенно обезумевшее от страха существо, слеза катится по ее лицу, она судорожно дергается, боясь всхлипнуть. Калина перешагивает через нее, как через вещь, плотоядно оглядывает ее сверху, поднимает за волосы голову лежащей рядом молоденькой девушки, чуть постарше моей Мари, скидывает перчатку, жадно мнет ее грудь — хороша, чертовка! — отпускает, пинает ногой шкаф. Посуда со звоном стекла валится ему под ноги. Он ковыряет штыком внутри шкафа, выкидывает какие-то бумаги, достает и пихает в набедренный карман ворох местных разноцветных денег. Он распален, налет цивилизации сдуло с него, как пепел, он завоеватель в побежденном городе, ему все можно. Он натыкается на мой взгляд, похабно подмигивает, здоровый сытый жлоб, а когда выходит вслед за Нгавой наружу, так и не найдя ничего, и жуя яблоко, что стащил походя на кухне, я говорю ему:
— Офицер! — звенит требовательный голосок. — Я Шейла Ли, ведущая радио «Восход». Эти люди со мной. Вас должны были предупредить о нашем приезде. Прекратите на нас оратьи уберите оружие. Вы ведете себя возмутительно. Генералу Штейну это не понравится.
«Баранки гну, деревня», — хочется сказать мне этому туповатому выскочке, но вместо этого говорю:
— И что, всех, кто входят в лес, вы убиваете?
— Посмотрел бы я на тебя, недели на воде да траве, — не сдается Нгава. Его глаза, ярко-белые на черном лице, сверкают в полутьме.
Тактический блок моргает красным, выделяя опасный сектор. Здоровенная серая змея запутывается в колючих спиралях ограждения и сигнализация истошно вопит, предупреждая о прорыве периметра. В объективах «мошек» мы видим растерзанное, перепутанное с колючими кольцами тело. Но это потом. А сначала два ближайших поста открывают по месту срабатывания суматошный огонь из винтовок, длинными очередями расстреливая магазин за магазином. Стрельба застает меня в траншее на полпути к шестому посту. Пристраиваю винтовку на бруствере, изготавливаюсь к бою. Расстегиваю и поднимаю клапан подсумка, чтобы дергать магазины не прерываясь. Прицельная панорама, однако, не находит достойных внимания целей. На ротной частоте — форменный бедлам. Все чего-то обнаружили и торопятся об этом доложить. Запросы часовых и башенных операторов перекрывают друг друга.
— Кол, Французу. Целей не вижу, — остужает наш пыл доклад снайпера.
Я киваю. Меньше всего сейчас я хочу, чтобы меня сгрузили в каком-нибудь флотском госпитале. Найти потом Шармилу — гиблое дело. Нет уж. Дождусь, пока ее зацепит. И удивляюсь пришедшей в голову мысли — я только что пожелал своей женщине получить ранение, чтобы выбраться живой из этой мясорубки.
— Это ж надо, в каких условиях работать приходится! — возмущается кто-то.
А в атаку тут ходить негде. Противник наш — он везде. Он есть и его нет одновременно. Так, как вначале, нам не везло больше никогда. Мы постоянно ощущаем его присутствие — в сотнях изощренных ловушек, в следах ночевок, в редких бесшумных выстрелах невидимых снайперов, в сигналах датчиков слежения. Если повезет, и партизан попадает в полосу, густо засеянную датчиками — песенка его спета. Пушкари хлеб жуют не зря — полминуты не пройдет — накроют квадрат. Все джунгли в ближних окрестностях «Холмов» и вдоль просеки-магистрали испещрены горелыми проплешинами — следами их ударов. Иногда приходится давать большой крюк, чтобы обойти сплошную мешанину из расщепленных обгорелых стволов. Чаще всего враг делает точный выстрел и замирает, обмазанный с ног до головы липкой каучуковой или глинистой дрянью, делающей его невидимым для датчиков «мошек». Часто ниоткуда, из-за сплошного ковра зелени начинают лететь мины. Противник невидим, все тихо, «мошки» и датчики молчат и вдруг — мерзкий, леденящий душу свист небольшого оперенного куска железа, и еще, и еще, и лопается повсюду вокруг тебя оглушительно звонко, и сыплются отовсюду подрубленные осколками ветви и сами осколки смачно впиваются в стволы и выбрасывают грязевые всплески из болотистых низин. Минута — и снова тихо.
— А ты чего, салюта ждал? — отвечает ему Трак.
— Пулеметчик, смотри за своим вторым номером, — говорю Крамеру, вставая.
— Знаю я, зачем ты пришел, — продубленная ветром и солнцем краснокожая физиономия совсем рядом, я даже морщины могу сосчитать вокруг его карих глаз.
— Нет, это ж надо — кресты! Приколисты, бля… Аллея призраков, нах… Сами, как призраки… Муравьев — и в мешок! Ха-ха-ха!
— Говорят, у вас есть секретный приказ, по которому установлена норма убитых на человека. И тому, кто не выполнил норму, срезают премию. И чтобы выполнить норму, вы добираете, стреляя по гражданским. Это правда? — Краешек бронежилета брюнетки касается брони, ползет по ней, вот-вот манящее гладкое колено прикоснется к ноге морпеха. И наплевать, что щитки и наколенники! Кто сказал, что через броню ничего не почувствуешь?
Я думаю, о том, что мы тут всего второй день, и как все за этот день изменилось. Только вчера была высадка, и мы перли вперед, как лавина с гор. А сейчас я чувствую себя так, будто год тут провел. И весь этот бедлам устроила крохотная кучка партизан. С нашей же помощью. За паршивых десять минут мы изгадили все вокруг, вывалили в белый свет тонны дорогущих боеприпасов, и все это — ради случайно убитых пацанов в брезентовых ветровках. Какого же хрена мы будем делать, если на нас насядут по-настоящему? Взорвем планету?
— Рыба!
— Понятно… садж… — цедит Крамер.
Резкая перемена озадачивает Бауэра. Он недоуменно хлопает глазами.
Сантана с топотом уносится к своей жертве. Лейтенант замечает пребывающую в ступоре ведущую.