— Милая, давай уж лучше о воде мечтать.
Голоса странно двоятся и троятся, и мне кажется, будто я слышу их наяву. Постепенно голоса становятся такими четкими, словно я слушаю радио. Грохот боя впереди усыпляет мою бдительность. Резкий стук камушков по шлему слышу, когда надо мной уже нависает неясная фигура. Ствол смотрит мне в лицо. Я хлопаю глазами, глядя в черный зрачок. «Вот и все», — мелькает в голове, и апатия сменяется желанием во что бы то ни стало продать свою жизнь подороже. Я резко перекатываюсь вбок и пытаюсь подсечь ноги незнакомца. Удар сзади по голове вбивает меня носом в пыль. Гул внутри шлема, гул внутри головы — как эхо в горах. Без действующих демпферов мой котелок не полезнее, чем допотопный стальной шлем, что носили когда-то прадеды. Меня бьют еще раз. Для верности. Прикладом, очевидно. Скручивают руки за спиной.
— Не успела, сэр! Я все поняла, теперь справлюсь, сэр! — автодоктор превратил ее в счастливого человека, от мандража ни следа. Словно подтверждая сказанное, она бьет куда-то поверх моей головы длинной очередью, не догоревшие пороховые стаканчики трухой сыплются ей под ноги. На такблоке гаснет красная точка: — Я попала, сэр! Я в него попала, сэр!
— А как же Император?
— Француз? Лейтенанта не видел?
— Сделаю, садж, — солидно отвечает Генрих.
— Разрешение на право находиться в зоне, пожалуйста.
В тропиках темнеет быстро. Перед самым отбоем нас посещает представительная делегация. Штаб-сержант, топ-сержант, капрал в возрасте и двое рядовых. Все из «Браво». Из «Крысобоев». Киваю Готу — «Сото найди, быстро». То, что сейчас будет происходить — не для офицеров. Это наши дела. Есть традиции, как и бордели — «только для нижних чинов». Рядовые тащат пончо, нагруженное добром. В ожидании Сото представляю отделение. Затем представляются гости. Штаб — старшина роты. Топ — взводный сержант. Капрал и рядовые — друзья погибших. Рота «Браво» делегировала им право выразить нам свою признательность. Возвращается Гот. За ним внушительно шествует Сото. Коренастый, почти квадратный несмотря на свои метр восемьдесят. Поднимает лицевую пластину. Жмет руки прибывшим. Сообщаю, на чей счет записаны вражеские диверсанты. Двое — на Генрихе. Двое — за Колом. Одного поджарил Паркер. Одного, по молчаливому согласию остальных, записываю Готу. Ротный старшина держит речь.
«Лоси» с матами падают в грязь слева и справа от нас, всюду, куда достает взгляд прицельной панорамы — неуклюжие мокрые туши исчезают с поверхности в прокисших от дождя ямах. На позициях взводов тяжелого оружия позади нас, среди задранных к небу стволов — деловитая суета. Пушкари подкатывают на гравитележках боекомплект. Темнота стоит почти абсолютная — небо скрыто плотными тучами, звезды заглядывают в редкие прорехи, моросит противный дождь, настолько мелкий, что кажется скорее крупным туманом. База не торопится давать верхний свет: свет сейчас — ориентир для вражеских корректировщиков. Минута тишины после оглушительного рева. Звуки возвращаются постепенно.
Топаю назад, к отделению. Над сетчатыми холмами уже витают аппетитные запахи от саморазогревающихся банок с сухим пайком. Сглатываю слюну. Здоровенный то ли шмель, то ли шершень-переросток бьется мне в лицевую пластину. Отваливается, делает новый заход и вновь идет в атаку, гудя, как крохотный бомбардировщик. Далеко, у самой воды, с грохотом падают сходни грузовой аппарели с очередного транспорта. Сейчас мимо нас снова пойдет техника. Надо успеть перекусить до того, как взвод накроет облако густой красной пыли от проходящей колонны. Перехожу на бег.
От треска близких очередей брюнетку начинают бить рыдания. Она в ужасе смотрит на меня. Пришла пора становиться другой, красавица. Ты переродишься, как и твои невезучие дружки. Научишься предчувствовать поворот колеса.
— Сэр, сержант заявляет, что его проблемы личного свойства — это только его проблемы, сэр.
Из далекого подвального окна стучит пулеметная очередь. Нервничают революционеры. Кишка слаба. Пули чиркают по бетонной палубе, выбивают крошку из стен, не причиняя нам вреда. Мы на исходной. Улица Банко Суйо — «грязная лавка», перекресток с Ришауэло. Название соответствует виду улицы, мусор валяется всюду, словно его специально сеяли, стены домов обшарпаны, повсюду какие-то ржавые остовы, которые автомобилями назвать совестно, мусорные контейнеры воняют страшно, скрытые под обвалами гнилых отбросов. Видимо, революция отменила дворников. А может, это быдло всегда так жило. От мысли о том, что придется укрываться от огня за одной из таких куч, становится дурно. Где-то в домах с мутными немытыми стеклами нас уже ждут, готовясь продать свою жизнь подороже. Городские партизаны знают, что мы никого не оставляем в живых. Они знают, что стоит им покинуть город, как птички сожгут их тела до костей. Бухает орудие «Томми», истеричный пулеметчик затыкается. Вставляю в разъем брони моего новичка картридж аптечки. Теперь бы автодоктор не перестарался, а не то кинется моя Рыба в атаку, одна против всех. Такое бывало.
Две зеленые «Лосиные» туши отделяются от земли. С винтовками наперевес мчатся, оскальзываясь в прокрученной на мясорубке мякоти джунглей. Замирают, припав на колено. Щупают землю прицелами. Вскакивает следующая пара. Мелькают грязные зады. Падают. Моя очередь. Бежать по размолотой мерзости — все равно что по льду, ноги разъезжаются. Первая пара на месте. Контрольный выстрел. Второй. Третий. Из-за изрешеченного пулями поваленного ствола, из прелой кучи вылетает зеленое яйцо. Щелчком отстреливается в воздухе предохранительная скоба. «Граната!» — истошно орем мы в несколько глоток, словно наш вопль способен остановить железный шар с рубчатыми боками. «Лоси», оттолкнувшись во всю мощь мускульных усилителей, летят в стороны, этакие пародии на толстожопых летучих пингвинов, у которых вместо крыльев подсумки, а вместо ласт — грязные копыта. На наше счастье, граната брошена ослабевшей рукой. Пролетев всего десяток метров, она бьется о бамбуковое удилище и падает в мягкую подстилку.
Пригибая головы, «Лоси» шлепают по траншее к нашему «дому».
«Бам» — «Томми» взвода разведки, который идет за нами, подбрасывает вверх чудовищным взрывом, он перевернутой черепахой падает на башню, всмятку давя разбросанные тела. Метла из стальных щеток проходит по нашей машине, сдувает всех с брони, мы катимся по обочинам, словно сбитые кегли. Нашу коробочку заносит, она тяжело врезается в дом напротив, гудит натужно, пытаясь подняться, выпускает гусеницы и, взревывая, крушит стену. Суматоха поднимается неимоверная, колонна распадается. «Томми» выбрасывают гусеницы, становятся елочкой, ворочают башнями, беря дома на прицел, пузыри силовых полей один за одним вспыхивают над ними, морпехи сыплются с брони, в голове гудит от взрыва, звуки доносятся едва-едва, автодоктор рад-радешенек, ширяет спину, определив стресс.
— Пошел вон! — выдыхает разъяренный Бауэр.
— Обойдешься без них. В семь ноль-ноль выдвигаешься. Да, захвати с полсотни датчиков слежения. Будешь ставить на маршруте следования.
Сидим рядом, взявшись за руки. Просто сидим. Открыли забрала, отключили броню и улыбаемся, как дети. Большего не то что нельзя — просто я еще не настолько опустился. Стоит мне расстегнуть броню, и запах будет — никакие комары не сдюжат. Подозреваю, что несмотря на всю ее чистоплотность и офицерский статус, у Шар те же проблемы. Какой уж тут, к чертям, секс, когда неделями спишь, не раздеваясь, и белье на тебе от постоянной сырости гниет. Сидя в грязной траншее о женщине можно мечтать, представляя себя в чистеньком номерке после горячего душа или сауны. Но когда до дела доходит, а ты по-прежнему в грязи пополам с пиявками — нет уж, увольте.
— Крысы?
— Встаньте туда, — прерывает его Сото.
— Если бы все было так просто.
Он сплевывает за борт.
— Сэр, мы тоже люди, сэр! Отдайте нам хотя бы вот того дылду. Летуна. Проявите этот, как его… гуманизм, сэр! — выпаливает Сантана.
— Я тоже тебя люблю, милая, — говорю я и целую ее в щеку.
Шар лишь грустно улыбается, не замечая моей попытки.
Пригнувшись, ныряю во влажную глубину окопа. Туго набитые землей мешки вдоль его края в темноте видятся как пузатые туши убитых морских животных. Сам как большое животное, повинуясь сержантскому инстинкту, брожу от поста к посту, вместе с часовыми молчаливо вглядываюсь в черные заросли.
— Слушай, Сэм, а не боишься, что ваших тоже, того…
«Вариант семнадцать» — это действия в составе засадной группы при операции по прочесыванию местности. Цепь морпехов — «молот», движется, загоняя противника на нас — «наковальню». Расползаемся в редкую цепь, насколько это позволяют непроходимые заросли. Усилители давно на максимуме. Пришло их время. Движемся легко, словно тени. Медленно продвигаемся вперед в поисках удобной позиции. Метров через сто Господь снисходит до наших молитв. Мы утыкаемся носами в широкую прогалину, поросшую частоколом местного бамбука. Желтовато-зеленые стволы душат вокруг себя всякую растительность, и рядом нет ни одного ствола-исполина с вездесущими жгутами разноцветных лиан. Видимость все равно аховая, но сквозь бамбуковые заросли уже пробьется пулеметная пуля. И можно запускать «мошек» — зелени тут меньше. Распределяю людей. Крамер пристраивает свою дуру за полусгнившим, покрытым грибными наростами, бревном. Кол, наш снайпер, выдвигается вперед на левый фланг и исчезает из виду под лохматой накидкой. Остальные достают лопатки и вгрызаются в сырое переплетение корней и сгнившей листвы, сооружая временные укрытия. Режем тугие стволы перед собой, обеспечивая сектора обстрела. Забрасываем подальше в зеленые просветы активированные в режиме растяжек гранаты — своеобразное минное поле. Напоминаю всем, чтобы сдуру не пальнули из подствольника, пока бамбук стоит. В тесном переплетении стволов прямо перед нами разрыв плазменного заряда произведет обратный эффект. Никто не зубоскалит над моей перестраховкой. Все сосредоточенно пилят ножами корни и выбрасывают лопатками перед собой лесную дрянь пополам с мокрыми шматками перегноя.
— Нормально, сержант?