Огонь впереди усиливается. Я ложусь на спину и закрываю глаза. Пыль в них сыпется немилосердно. Как ты там, тростинка моя? Кажется, я сплю. Слышу тихие голоса. Слова перекатываются в моей черепушке, толкутся от уха к уху, сшибаются между собой.
«Надо же, китаец, а такой умный», — думаю я, и волна подхватывает меня.
— Ну?
— Перестань, Ивен, — морщится она досадливо, — пожалуйста.
— Стой! — командую я. — Рассредоточиться!
«Прекратить огонь!»
— Трюдо, я раньше не прав был насчет тебя. Ты хороший сержант. Без дураков. И воюешь ты хорошо. И люди твои в порядке, я за твое отделение спокоен. Но вот червоточинка в тебе есть, не обижайся. Что-то, что сломает тебя. У нас негласная установка — больше врагов на счет. Мы обескровить его должны. Это стратегия, одобренная сверху. Ты что думаешь, бомберы тут просто так кайф ловят? Въезжаешь в ситуацию?
— Запретная зона… Порядок один для всех.
— Я прекратил огонь, потому что стрелять не в кого стало. А вот ты, лейтенант, глуп. Ты сейчас столько для протокола наговорил, что выселить меня только вместе с собой сможешь. Броню отключать надо, когда такие вещи говоришь, — я усмехаюсь в перекошенное от ненависти лицо. Цитирую: — «Преследование по службе по личным мотивам, использование служебного положения по отношению к подчиненному в корыстных целях…»
— Индейцы племени мандруку всех, кроме себя, считают белыми.
— Не спится, — так же тихо отвечаю я.
Наши враги выглядят неказисто. Никакой брони. Оружие — нарезные охотничьи карабины, простые оптические прицелы, глушители примитивны. Дешевые пластиковые приклады вдребезги разбиты нашими пулями. Металлические фляги с водой в матерчатых чехлах. Одежда — брезентовые куртки с нашитыми на них кусками зеленого рванья. Пятнистые шляпы с мягкими свисающими краями, зеленые сетки свисают с полей, ветки неувядающего хвоща прикручены к ним обычной проволокой. На ногах легкие брезентовые ботинки на резиновом ходу. Мачете за спиной, патронташ на груди — вот и все снаряжение. Трупы — невысокие чернявые парнишки, щуплые и жилистые. Точный возраст определить затрудняемся — тела так обезображены, что лица превратились в кашу из костей и мяса. Возбужденные, жаждущие крови морпехи роты «Браво» пинают куски изрешеченного мяса, завернутые в окровавленные тряпки. Хлопают нас по броне. Жмут руки. Предлагают сигареты и стимы из аптечек. Мы сегодня кореша им. Потому как поквитались за их братанов. В Корпусе к таким делам относятся серьезно.
На улице — ад сплошной. Горит даже пыль, пропитавшая стены. Горят дома напротив. Палуба вся расплескана раскаленными волнами. Справа от нас — сплошной грохот разрывов — партизаны впервые на моей памяти превзошли нас по огневой мощи. Мы как котята беззащитные в горящем доме. Выстрелов там не слышно — то ли отошел второй взвод, то ли повыбило всех. Красное наводнение устремляется в кипящий котел.
— Все равно возьми, на запчасти сгодится.
— Ни хрена себе… — я просто раздавлен. Какой-то туземный батальон из полудиких варваров под руководством взвода егерей держит в кулаке территорию, равную зоне ответственности половины дивизии. И как держит — любо-дорого посмотреть! Без всякой орбитальной авиации и артналетов по площадям.
— Они надевают на руки испытуемому рукавицы из коры. Внутри — ядовитые насекомые. И в этих рукавицах они все поселение на жаре проходят, и перед каждой хижиной боевой танец исполняют. Ритм очень сложный и движения перепутать нельзя. Кричать тоже. От этого у них все руки в шрамах — после испытания некоторые умирают от яда, у выживших опухоль держится больше месяца.
— Нет, сэр. Меня уже нет.
Мы снова чувствуем свою нужность. Бессмысленный патруль приобретает черты хорошо проработанного плана. Сразу и не дойдет, что наша группа здесь — чистое везение. Мы больше не чувствуем себя одинокими. Мы часть большой непобедимой зеленой машины. Эта машина катится уверенно и точно, подминая всех, кто сдуру окажется на ее пути. Мы — сорвиголовы, затычка в каждой прорехе, куда нас сует Император, чтобы своими телами мы остановили течь. Мы чувствуем гордость оттого, что там, высоко над нашими головами, в черноте пространства плывет громадина авианосца, способного за несколько часов превратить половину Шеридана в гигатонны фасованной пыли пополам с дерьмом, а мы, простые земноводные черви, которые только и могут, что убить за раз не более десятка себе подобных, да и то, если сильно повезет, и все равно мы тут, а он там, и Император доверяет решение своих проблем именно нам, простым смертным. Чувство непобедимости переполняет меня. Я стыжусь этого щенячьего восторга. Я напоминаю себе, что мне уже сорок три, и что я уже далеко не наивный мальчик, и что все, что со мной происходит, запрограммировано и вбито в мою башку годами муштры и многими часами психологической обработки, а попросту — гипновнушениями. И все равно ничего не могу с собой поделать. Батальонный психолог — «псих» — мог бы гордиться своей работой.
Все слушают сообщение с отсутствующим видом. Наслушались уже этой пустопорожней брехни. Это скорее не для нас, а для кучки журналюг, которые еще остались на Шеридане и которым позволено отсылать на родину бодрые новостные коммюнике. Я представляю вид «освобожденной деревни». По каким-то причинам ее решили взять штурмом. По политическим, видимо. Нельзя же, чтобы все вокруг говорили, что морская пехота попросту стирает с лица земли все встретившиеся ей населенные пункты. Скорее всего, сначала деревушку обработала авиация. Ничего особо разрушительного — несколько кассетных боеголовок с термобарическими бомбами. Потом приданные гаубицы создали «огневой вал» по мере продвижения передовых групп. Во избежание неожиданностей «москито» выжгли напалмом и плазмой окружающие леса. Потом по куче обломков проехались «Томми». Потом из них высадились победители и воткнули на развалинах флаг с орлом. Зачем вся эта показуха, я никак в толк взять не могу. Ну, сбросили бы несколько дополнительных «подарков», и дело с концом. «Освободили до основания» — так у нас шутят.
Вышибаю дверь короткой очередью, гранат больше нет, хрен с ним, вкатываюсь в чью — то пустую спальню. Дальше в гостиную. Через коридор на кухню. Взрывная волна срывает двери за спиной — окна накрыли из подствольников. Главное — маневрировать. Нас слишком мало. Только бы поддержка не подкачала…
— Это пройдет. Какое-то время не сопротивляйся автодоктору, пусть поколет тебя коктейлем. Через пару дней все войдет в норму. Следующий! — кричит он.
— Точно. Сам что, не видишь, мы тут как цуцики слепые, понт один. Херня это полная, а не патруль, они даже датчики еще не сеяли. Взводного вчера к комбату вызывали.
— Успокойся, тростинка моя. Не плачь. Ты же офицер, не забыла? Я тоже тебя люблю, — лгу я.
— Лось-ноль, Лосям один, два, три. Высадка по готовности, — шуршит голос в наушнике.
Редкие тюленьи головы вокруг слегка кивают мне из моря травы. Они ощущают то же самое. Мы готовы к бою и ждем его, даже если нам придется лежать в этом зеленом говне еще целый год.
— Вот видишь? Значит, за собой ты право действовать сгоряча оставляешь, а своим подчиненным — нет?
— Да нет, сэр, все в порядке. Молодой, учится еще. Начальство не выбирают, сэр.
— Зачем?
Я смаргиваю муть и ошалело таращусь вокруг. Ну и дела. Туннель исчез.
Гот кивает, счастливо улыбаясь.