— Трюдо, я не буду лишать тебя увольнения. Но после возвращения жду тебя к себе, — говорит Бауэр. — А пока — свободен.
— Видите ли, Шар, — наконец, я решаюсь отбросить субординацию, насколько это допустимо. — Пока я отдыхал на гражданке, я старался по возможности не употреблять армейские обороты. А теперь я борюсь с гражданским языком. Не могу же я сказать рядовому: «Генрих, будь добр, сделай это и это, а потом, если тебя не затруднит, доложи мне о выполнении».
Не говорить же ей, что меня до сих пор выворачивает, когда я вижу себя стоящим по колено в мясной каше.
«Цапля» — заведение для сержантского и подофицерского состава. Ходят сюда все, кому не лень, но в основном его облюбовали технари из авиакрыла дивизии. Ребята они все мирные, и хоть посматривают на нас, полевых просоленых сусликов, слегка свысока — как же, специалисты, мать их, но все же мы их не трогаем. Да и вообще, сержанты в драку лезут не так часто, как рядовые. Положение обязывает соблюдать солидность. Разве что повод шикарный выпадет — ну, там, какой-нибудь оружейник спьяну стул заденет, или пальцем в грудь ткнет, перепутав с кем-нибудь, или просто сдуру, не в силах ни взгляд сфокусировать, ни выматерить как следует. Тогда конечно. Тогда на спектакль сбегаются посмотреть, кому не лень, даже коменданты не всегда спешат вмешаться, ожидая конца представления. Если бы зубы, выбитые здесь у летунов за многие годы, могли прорастать, то сквер за баром представлял бы собой непроходимые бамбуковые заросли. И еще далеко не все сержанты-морпехи такие мирные, как я. Поэтому нас оглядывают свысока только тогда, когда мы отвернулись, а так все больше норовят проскочить мимо, опустив глаза. Иногда репутация отморозков — полезная штука. Помогает общаться с другом без помех.
— Дядя, а ты злой? — снова спрашивает ребенок, — Ты не будешь на меня кричать?
— Херня все это. Жизни радоваться надо. Я это с Ильзой понимать начал. Приходишь домой, измудоханый весь, грязный, а она тебя встречает, целует, стол накрыт, и смотрит, как ем, и сама без меня не ужинает. А потом болтаем с ней ни о чем, и так легко, что словами не передать. Мне с ней без всякого траха в кайф.
— Да будет вам, Трюдо! — она досадливо отворачивается и смотрит на мелькающие мимо нас деревья на обочине.
Она смеется, склонив голову набок. Смех ее звенит у меня внутри переливами колокольчиков. Что же ты со мной делаешь, госпожа лейтенант, мэм?
— Смелое утверждение, — щурится она. — Надо подумать…
— Ника, это не тема для разговора. Скажи, у тебя действительно серьезно с этим… адвокатом? — я говорю, и слова звучат до ужаса неубедительно. Фальшиво, что ли? Замечание Ники больно царапнуло внутри.
— Да ну? И кто везунчик?
Словно почувствовав мое состояние, О'Хара всем корпусом поворачивается ко мне на жестком крутящемся стуле. Перекидывает ногу за ногу, начищенный ботинок почти у колена, обхватывает голень сцепленными в замок руками. В этой откровенно неформальной позе, так несвойственной нашим офицерам, она без тени улыбки спрашивает у меня:
— Свободен, Трюдо.
— Мне нужно отвечать, мэм? — все же интересуюсь я.
— Во-первых, вы офицер по работе с личным составом. Любой, кто прослужил хотя бы несколько месяцев, будет каждое ваше слово воспринимать как проверку, очередной тест, вы для него — не человек. Вы — офицер по работе с личным составом, и точка. Вы видели, как изощряются особисты? А знаете, почему их не любят? Да потому, что они как люди говорить не способны, в каждом их слове подлянка видится, скрытый подвох. И потому они давить начинают, склоняя собеседника к контакту, и психологические приемы в ход пускают, и ловят на слове, но их за это еще больше не любят. И они сами на эту удочку попадаются, накручивают с самого начала, потому что в их искренность не верят, так чего душу открывать? А кому охота по минному полю ходить? Когда любое слово, самая невинная фраза, против тебя может быть использована. И этот процесс бесконечной накрутки, он пока у кого-то нервы не выдержат, или время не выйдет. Понимаете? Вот и с вами то же самое. Вы думаете, почему я с вами откровенен? Ну, или почти? Да мне терять нечего, я контракт на год имею, я призывник, меня не держит тут ничего, а вот если я завтра на пять лет подпишусь, тогда другое дело, Шар. И тогда любая ваша улыбка будет восприниматься как провокация. Это выше меня, как человека, это просто внутри. Это привито и я с этим сделать ничего не смогу. Я и сейчас на минном поле, я ни черта понять не могу, почему вы со мной тут, я у вас в гостях, и если это ваша работа, тогда вас пожалеть только остается, потому как тогда Корпус у вас последние крохи отнял и вы просто гайка в колесе.
— Не грузись, па. Все у нас нормально. Ты сам-то как? Говорили, тебя фараоны упекли.
— Да как вам сказать, мэм. Поначалу казалось. Потом привык, видимо. У меня дружок с тех времен, Гус, взводом сейчас командует в первом третьего. Он мне как-то недавно сказал, что я как был морпехом, так им и остался. Наверное, он прав. Вдруг понимаешь, что все время сравниваешь, как то же самое выглядит в армии. Всюду — в магазине, на заправке. На переговорах с клиентами. И вроде лет прошло сколько, а все равно все старыми мерками меряешь. Но самое смешное, мэм, я вот снова тут, хотя и не по желанию, и все такое знакомое, а я уже другой. Как будто сверху на все смотрю. И все так привычно, что делается почти без моего участия. Словно и не уходил вовсе. И постоянно думаю там, где думать не нужно. Представьте, вот есть дерево. Ты его десять лет каждое утро видишь, и знаешь его до листика. И вдруг однажды замечаешь, какое оно красивое. Зеленое, прохладное. Будто другими глазами на него смотришь. Как думаете, мэм, старость это? Или у меня крыша окончательно едет?
— Ну, до этого не дошло, Шар, — смеюсь я. — Я умудрился выспаться в квартале психологической разгрузки, у милой дамы по имени Сара.
Полоска на такблоке пересекается с отметкой нашего текущего положения — мы на месте. Разбегаемся в цепь поперек улицы, оружие на грудь. Где-то за изгибом улицы волнами нарастает шум людского прибоя. Латинскому кварталу, чтобы встать на уши, и спички достаточно, а тут — такой шикарный повод… Стены уличного колодца, где мы стоим, уходят ввысь, вершины башен, скрытые транспортными развязками и трубами пневмопоездов, теряются в серой облачной дымке, из-за этого широченный проезд кажется мне узеньким переулком. Встречные машины тормозят перед цепью нациков — те выстроились перед нами, рука через локоть соседа, на сгибе прозрачные щиты, сержанты машут водителям светящимися жезлами, сгоняя их к обочинам, затор постепенно растет и теряет строгость линий, машины отчаянно сигналят, попав в ловушку, но уже не могут выбраться, зажатые сзади и с боков. Через пару часов перед нами море разноцветных крыш, натыканных как попало. Нацики водят сканерами по запястьям перепуганных людей, некоторых обряжают в наручники и быстро волокут сквозь наше оцепление к стоящим поодаль огромным белым фургонам с решетками вентиляции под крышей. Ну, чем не фура для перевозки скота?!
— Значит, к девкам собрались, сержант? — громко интересуется лейтенант сквозь шум ветра.
— Того же, что и вы, Шармила, — отвечаю пересохшими губами. Питье мне и вправду не помешает.
Глаза ее слегка увлажнены. Я слушаю, затаив дыхание. О'Хара, офицер Корпуса, железная леди, непонятная мне сильная женщина, кусок гибкой стали в упаковке из гладкой кожи, она вдруг предстает передо мной беззащитной кошкой, потерявшей свой угол и тоскующей без привычного тепла и ласки. Мне хочется погладить ее по голове, совершенно естественно, без примеси эротики, просто по-человечески. Она так близка ко мне сейчас, тепло наших тел объединилось, и, то ли под действием рома, то ли воздух у нее такой, а может, чертовы пряности всему виной, я чувствую ее просто человеком, не желанной женщиной, и рука моя непроизвольно ложится на ее локоть, и так же естественно она накрывает мою руку невесомой ладошкой. И сидим мы так, боясь шевельнуться, чтобы не разрушить хрупкий хрустальный мир вокруг нас.
— Благодарю, мэм. И вам того же, — произношу я вслед стартующему джипу.
— С удовольствием, Шар.
А потом я иду в какую-то недорогую харчевню, где на углях жарят совершенно умопомрачительную, особенно после наших полевых рационов, баранину, и жадно уписываю блюдо горячего острого мяса, и запиваю его легким вином. И пешком, не доверяя такси, разглядывая знакомые и незнакомые дома, добираюсь до квартала фонарей, и захожу в дверь, которую не открывал так давно, и по-свойски улыбаюсь незнакомой женщине-распорядителю. Под впечатлением имени лейтенанта, а может — просто по неведомому капризу, я выбираю девушку восточного типа — полнобедрую, большегрудую, с тонкой талией и крепкими короткими ногами, словом, такую, которую ни в жизнь бы не выбрал. И девушка Зульфия разубеждает меня в моих заблуждениях, она потрясает меня своим искусством массажа, она смачивает меня душистым маслом и ее сильные ладошки вминаются в мое тело и разминают, разминают, давят и трут его до тех пор, пока мне не становится легко и беззаботно, и я вот-вот размякну и стеку на пол, и одновременно мне неловко оттого, что такие долгие усилия оплачиваются по стандартной таксе. А потом Зульфия омывает меня, расслабленного, как тесто, и вытирает мягкими полотенцами, и зажигает ароматные палочки и переворачивает меня на спину, и под резкий запах пряного дыма делает мне такой фантастический минет, что душа моя отрывается от тела и вместе с дымом воспаряет вверх. И за мгновенье до кульминации я представляю вместо восточной девушки русую голову женщины с необычным именем, и приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше ее видеть, и в этот миг башню мою окончательно срывает под мой победный крик.
Не спеша прогуливаюсь, разглядывая вывески в поисках знакомых названий. В городе малолюдно, детей почти нет. Редкие, несмотря на выходной, женщины деловито толкают перед собой гравитележки с кучами съестного из супермаркетов. На крайних улицах среди деревьев в скверах натянуты маскировочные сети. Сквозь зеленую рванину видны стволы автоматических турелей. Война дышит в затылок. Ощущения праздника, присущего военному городку в выходные, когда все свободные от службы выбираются отвести душу, нет и в помине. Что ж, попробуем искупаться. Старенькое, но вычищенное до блеска такси в пять минут проносит меня по ухоженным улочкам и высаживает у купола спорткомплекса.
— Ну, автоповар в простом индийском доме я представляю с трудом, — отвечаю как можно более дипломатично.
— Не-ет!
— Я тоже. Не нужно было мне звонить, Ивен. В одну реку дважды не входят.
— Лось-три, продолжать движение, — голос взводного раздражен, я своего таки добился. — Придерживайтесь графика.