Мне снится, будто я разговариваю с оторванной головой. Она лежит на залитой черной кровью палубе, я присел перед нею на корточки, чтобы ей удобно было со мной говорить, и мы обсуждаем что-то, не обращая внимания на ее вытаращенные мертвые бельма и розовые кости, торчащие на месте шеи. Мы о чем-то спорим, голова пытается меня убедить в том, что пули ей не страшны, вот только тело ее подвело, а так все нормально чувак, ты больше не стреляй сегодня, лады, а то моя жена не любит, когда я двери кровью пачкаю. Я рассказываю ей о том, что моя дочь живет где-то рядом, и голова радостно подтверждает, что да, и ее дочь тоже неподалеку, она в ячейке революционной молодежи, сегодня она наполняла бутылки самодельным бензином, и я с готовностью заверяю — да, видел, ваши бутылки — отпадная вещь, не хуже наших гранат, хотя и в сотню раз дешевле, и хвастаюсь личным счетом, счет у меня идет на сотни, голова уважительно стучит челюстью и подтверждает — образцово, чувак, ты самый крутой отморозок, что я знаю, давай к нам, наш командир товарищ Хосе сделает тебя инструктором, это почетная должность и на работу ходить не нужно. И я проникаюсь серьезностью момента настолько, что готов обсудить условия контракта, и уже начинаю загибать пальцы на руках, перечисляя пункты, которые надо оговорить с товарищем Хосе. А потом голова, не дожидаясь моего ответа и не прощаясь, прорастает маленькой девочкой и скачет прочь, весело прыгая через лежащие тут и там мертвые тела. И тела машут ей вслед простреленными руками. «Эй, морпех!» — кричит, убегая, дитя в белом платьице, и голос у него, как у взрослой женщины. «Вот сука-то, — думаю с досадой, — мы ж почти договорились». И тела сочувственно скалятся мне — да, она такая и есть, но ты не переживай, ты еще потом настреляешь. «Эгей, сержант!» — кричит дитя издали, его уже почти не видно, и я отворачиваюсь в раздражении, чтобы идти своей дорогой, не понимая, кой черт меня сюда занесло, и сталкиваюсь нос к носу с миловидной женщиной.
— Да уж, я видела. Вчера по визору была любопытная трансляция. Меня чуть не стошнило от вашего контроля, — неожиданно резко говорит Ника.
— Красота! Даже лес не попортили, — это уже Калина.
— Конечно, верно. Предвосхищая ваш следующий вопрос, Ивен, я живу одна, постоянного сожителя не имею.
— От тебя не требуют «долго тянуть». От тебя требуют исполнять свои обязанности. Тебе платят за выполнение обязанностей. Не хило платят, заметь. И этот сеанс — тоже часть твоих обязанностей. И еще тебе платят за то, чтобы ты не задавал вопросов. Прикажут — и вовсе сдохнешь. И не пикнешь при этом! — в полной тишине отчитываю я Гота. Вспоминаю старую присказку Гуса: — Бесплатное тепло бывает только в крематории, салага, понял?!
— Псих, кто же еще.
— Ну, и как тебе тут? Освоился? — спрашивает Гус.
— По башке ее, суку, чтоб не дергалась — негромко советует нацикам кто — то из наших. Калина, кажется.
Ого! Однако и вкусы у моей визави! Инкрустированный узором из дерева гравистолик подплывает к нам. Вазочка со льдом. Два бокала. Пузатая бутылочка темного стекла с узнаваемой красной, как кровь, этикеткой. Дела… Ром — напиток грубый, точнее, тот напиток армейской поставки, что подают в наших заведениях для младшего комсостава. Этот — аристократ, лучший сорт, выпускаемый у наших заклятых «друзей» в Латинской зоне. Почти весь он идет на экспорт, полторы сотни кредитов за вот такую бутылочку. Работяга-пеон может полгода кормить свою многодетную семью за такую сумму.
Мы устраиваемся в проточных ваннах с теплой водой. В этом углу света почти совсем нет. Глаза О'Хара — блестящие точки в полутьме. Я улыбаюсь, глядя на нее.
Военный городок Форт-Марв все такой же. Все, как раньше — чистенький, цветущий, зеленые живые изгороди скрывают растяжки с колючей проволокой, разноцветная брусчатка рисует на дороге замысловатые узоры. Вот только вместо увешанных ракетами беспилотников, высоко в небе раньше кружили орлы. Что поделать — состояние повышенной готовности. Усиленные патрули на улицах — в активированной броне, с боевым оружием. У меня тщательно проверяют документы, держа под прицелом пулеметной турели патрульного джипа. Лица пехотинца под синеватой лицевой пластиной не разобрать. Возвращают жетон. Рядовые отдают мне честь.
Она отпускает мой локоть, достает из сумочки коммуникатор и начинает инструктировать домашнюю систему. Я смотрю на нее и слушаю, открыв рот, словно она говорит на другом языке, незнакомом, красивом и ритмичном. Видел я искусных поваров, но такое…
Встречный ветер не в силах остудить мои уши.
— Разве вы не читали мое личное дело? — парирую я.
— Конечно, Сара. Спасибо вам.
— Не-ет!
Сидим близко, я даже вижу легкие складки по краям ее красиво очерченных губ. Она почти не пользуется помадой, губы едва тронуты чем-то легким, но ей это и не надо. Она слушает меня так внимательно, что мне хочется ей всю подноготную выложить. Я и выкладываю. Еще где-то внутри голосок пищит — «помни, кто она», но мне плевать, меня уже несет.
— Я представляю, каково вам, сержант. Но вы выполнили приказ. Что бы про вас не говорили — вы молодцы.
— Надеюсь, что ни то, ни другое, Шармила, — но сказать я хочу совершенно не то. Вовремя прикусываю язык.
— Ну что вы, Шар. Не кокетничайте. Разве от вас можно устать? — возражаю я.
— Простите за беспокойство, миз! — я трясу головой, прогоняя остатки сна. — Сам не знаю, что на меня нашло.
Я останавливаюсь на пороге и удивленно осматриваюсь. Ее квартира дышит уютом. Нет, не так. Каким-то непередаваемым аскетическим комфортом, смесью рациональности и женского тепла, что ли. Просторная квадратная комната. Дышится легко. Стилизованный под старину грубый дощатый пол. На окнах — шторы из струящегося золотистого шелка. Стены в бежевых тонах. Золотая фигура Будды на полосатом ковре в центре комнаты напоминает мне о суетности жизни. Широкая напольная ваза с водяными цветами. Низкий столик, весь поделенный на узорчатые квадраты, инкрустированный то ли латунью, то ли бронзой. Темное стекло заливает его поверхность, матовые блики светильников играют на нем, сами светильники горят на стенах почти настоящим, живым огнем из витых подсвечников. Большое зеркало в тяжелой резной раме. Низкий диван-ложе с изогнутыми кривыми ножками и полосатыми же подушками. Дальний угол оплели какие-то живые зеленые плети. Между штор проглядывают резные деревянные ставни. Тяжелый книжный шкаф темного дерева, весь потемневший от времени, сквозь забранные стеклом решетки проглядывают корешки настоящих бумажных книг. Чужое жилье — как живое существо, оно осязаемо манит меня к себе, зовет поболтать о глупостях. Мне хочется сбросить свои грубые ботинки и усесться на пушистый ворс ковра, погрузив в него пальцы. Золотой истукан насмешливо смотрит сквозь меня.
— Сделаю все, что в моих силах, мэм, — отвечаю в том же тоне.
Надеюсь, он ничего не слышал. Отдаю ему коммуникатор. Возвращаюсь к своим. Укладываюсь на спину под пальмой, подложив ранец под голову. Бормотание визора над стойкой смешивается с ленивым говорком парней. По одному они потихоньку уходят потрепаться с семьями. Надеюсь, они там не сболтнут лишнего, а то особисты из меня душу вынут. Лежу, успокаивая себя, что, по крайней мере, у моих все в порядке. Как странно — я продолжаю относить Нику к «своим». Крамер возвращается последним. Чернее тучи. Молча протягивает мне коммуникатор.
— Садитесь, нам по пути, — отвечает русая бестия О'Хара.
— Не то чтобы я слишком боялся, мэм, но все же за вас я беспокоюсь. Этот маньяк когда-нибудь своего добьется, — продолжаю я никчемный треп.
— Вам у меня не понравилось? — спрашивает она, и я, наконец, понимаю причину ее тревоги. Она до ужаса боится потерять квалификацию, а с ней очередной балл в тарифной ведомости. Специалист, от которого клиенты сбегают через пяток часов, вызывает подозрения. Армия не любит непрофессионалов.
— И давно?
— Твоя мама пошутила, Сильви. Взрослые так иногда шутят, — я начинаю понимать, что многие здешние сидят по домам не меньше недели, боясь высунуться на улицу. Революционным массам все равно кого грабить и насиловать в процессе борьбы за всеобщее равенство.
— Так точно, мэм.