Пьяная, Ада любила впадать в сантименты. Она возводила Дениса на пьедестал, она думала об их отношениях в самом радужном свете. Она низвергала Дениса с пьедестала, она думала о том, что их отношения разрушили ее жизнь. Скатывалась до самоанализа. Самоанализ давал нехорошие выводы, и иногда Ада плакала. Ей было жалко себя.
– Так поднимайся наверх, тебе мать кофе сварит, – подхватил отец, попытавшись придать себе деловой вид и сфокусировать взгляд.
Но сначала они, конечно, заехали в «Примадент». Брат стойко молчал всю дорогу, изредка поглядывая, как она агрессивно жует мятную жвачку, но, уже припарковавшись, сдался:
– Оформленный на тебя?
Это словосочетание она тоже как-то придумала в пьяном полубреде. Она не знала, что оно означало, но оно ей определенно нравилось. Аделаида – звездатая дрянь.
– Адель, это дело всей моей жизни! – Кирилл почти закричал. – Ты же знаешь, я не святой доктор, я ненавижу все эти слюни, зубы, всех этих людей, но это моя работа и я делаю ее хорошо, мать ее за ногу! У меня есть имя, у меня запись на месяц вперед! Если клиника пойдет в тар-тарары Надьке в угоду, то куда я эту запись дену? Вариант один – идти работать по найму, чего я уже черт знает, сколько лет, не делал и весь труд, весь этот блядский труд всей моей жизни пойдет насмарку!
На пятом этаже ее ждала пустая, холодная квартира и привычная бутылка вина. От этого хотелось выть во весь голос.
Но, сидя на полу перед закрытой дверью, Ада вдруг впервые поняла, что дело не в том, что в ее любви не появился смысл, дело вообще не в любви, а дело – в ненависти. Ненависть появилась не сразу, но, появившись, постепенно обесценила Адину любовь к Денису в принципе, и незаметно вышла на первый план. Его жена, дети – съедали ее жизнь, крупица за крупицей, сковывали ее желания, ограничивали место для шага вперед. Даже если бы Денис развелся – вчера, сегодня, завтра – ничего бы у них уже не получилось, Ада бы не смогла смириться ни с тем, что жена, пусть даже уже бывшая, все равно где-то есть, дети – их дети, не Адины – все равно где-то есть, она не смогла бы смириться даже с тем, что они были. Ненависть к ним бы все равно осталась, а жить с ненавистью невозможно. Невозможно. По сути, Денис Молотов всегда был для нее неприкасаемым.
Потом появлялось упоение. Хотелось громко декламировать стихи и вообще выкрикивать всякие слова. Но это происходило немного позже, а пока она просто наслаждалась своей неограниченной свободой. Потом включала музыку. Ей нравился Гарик Сукачев. Сукачев был свободен – она это явно ощущала – широк и талантлив. В моменты опьянения ей нравилось что-то энергичное и немного отчаянное:
Ада всегда тушевалась, когда слышала такие недооткровения от малознакомых людей, и не знала, что на них отвечать, но Юле, хвала Богам, ответов не требовалось, и она весело продолжала свою трескотню, рассказывая про неудачные знакомства в интернете, тщетные попытки забеременеть от бывшего бойфренда, водителя газели, и про то, что через две недели она поедет в автобусный тур по Европе.
– Ты вчера выпивала, что ли? Что за повод, с кем праздник? – решил подколоть как-то он.
Словно испытывая угрызения совести за то, что слишком долго не прикасалась к бутылке, Ада достала высокие, тоже икееевские, бокалы и выставила их в ряд на кухонном столе. Первым был брют, бутылка открылась легко, с дымком, и напиток запузырился. Не откладывая дело в дальний ящик, Ада бодро схватила первый бокал.
– Я знаю. Но так у меня еще есть шанс. Хоть на что-то. А с ним шанса уже нет…
– Баранки гну. Весь этот туман про невозможность сейчас развестись – только отговорки. Он ведь никогда тебе не говорил, что разведется, что будет жить с тобой? Не возражай, не говорил. Получается, он тебя ни в чем не обманывал и предлагал только то, что может предложить, и ты сама согласилась на такие условия.
– Не уйду, – ответил он, но голос его сорвался.
«На дне ничего нет, Адель. Только само дно», – звучал в ее голове голос брата.
– А хуже дур – только ученые дуры, – поддакивал Борис.
Сестренка большая – это скорее радует. Да, по сути, и сестренкой-то она для него никогда не была. Ада – хороший, верный друг, только помладше. Они росли вместе, но порознь – Кирилл знал характер сестры до мельчайших подробностей, но никогда не задумывался, с кем она проводит вечера. Особенно теперь. Поэтому, впервые учуяв от нее запах перегара полгода назад, ему и в голову не пришло заподозрить что-то неладное. Посиделки с друзьями, девичник какой – да мало ли что, сестренка-то большая. Потом случаи эти участились, и Кирилл словно бы задумался – а могла ли Ада присутствовать на девичнике? Есть ли у нее подруги? Раньше – да, раньше, кажется, она большую часть времени проводила одна, или же в его, Кирилловской компании – ей, ссыкухе, льстило внимание старших ребят. Но, тем не менее, в школе, кажется, у нее своих друзей не было. А теперь? Подруги? Черт их знает…
Юля радостно загоготала и на эмоциях хорошенько приложила своей ручищей Аду по плечу.
– Ты никогда не думала, почему наши родители не захотели вторых детей? – спросил вдруг Кирилл, отвлекшись от своих мыслей и повернувшись к Аде. – Может, хотели дать нам с тобой шанс жить самостоятельно, не опираясь ни на кого и не оглядываясь? Или жить без конкуренции, самим по себе?
В последние годы события вылетали из-под Адиного контроля. Неудачи липли к рукам, как первый снег. Неустройство на работе, странные, изматывающие душу, отношения с Денисом… Ада и сама не помнила, в какой момент она начала лепить снежную бабу.
Юля продолжала задорно тараторить, заражая постепенно своим весельем и Кирилла, который тоже начал искренне смеяться в ответ и сыпать своими обычными остротами. Голова Ады грозила лопнуть в любую минуту, она ничего не ела со вчерашнего дня и еле стояла на ногах, а от того, что кому-то было так распрекрасно в этот же самый момент, хотелось раскричаться в голос от отчаяния.
– Зачем ей это помещение?
– Дело не в Тае, – повторила она, пытаясь выровнять дыхание, – дело, вообще, во всем. Столько времени прошло… И ничего не поменялось. Только я постарела. Зачем?.. Ведь со временем, даже в любви должен появиться какой-то смысл. Он не появился. И уже не появится.
– Пиво «Сокол», не помните такую рекламу? – спросил четырнадцатилетний Игорь, сын Бориса.
– Знаешь, у меня дурные предчувствия на этот год, – произнесла Танечка фразу, от которой Аду за последний месяц уже начинало трясти, – а здесь… Не подружилась я с Омском, хоть и долго здесь уже живу. Сама-то я из Кемерово.
– К тому же, он туповатый, ему все надо разжевывать, – добавлял Кирилл, – идеальный техник – это когда и руки золотые, и котелок варит. Вот у Олежика – только руки. А я что-то в последнее время предпочитаю работать с теми, кто с котелком…
Кузьмич, закадычный напарник Олежика по работе и всяческим приключениям, был также «героем Примадента» и, будучи здесь, несомненно, добавил бы колорита. Дерзкий и шебутной, он любил русифицировать до понятных слов разные иностранные названия, злословить, говорить на ломаном польском, когда выпьет и подкалывать всех наравне с Кириллом. Например, он мог бы рассказать про то, как в шиномонтажке ему меняли колеса «Hankook» («местные гонококки поменяли мне мои «гонококки» за косарь»), а жена хочет продать его любимого енота, он же «Nissan Note». С Кузьмичем было весело, но пил он еще чернее Олежика.
– А я не собираюсь жить воспоминаниями, – отвечала та, – у меня столько всего впереди!..
– Работать на говнюка – это же не конец света, – мягко сказала Ада, – нет, конечно, с Надей нужно действовать в другом направлении и стараться договориться, но, тем не менее. Не конец.