Для Ады Кирилл был подробнейшей инструкцией по жизни, сборником вопросов и ответов.
– Я бы не соглашался, на твоем месте. Подумай над моим вариантом, а то как-то мутно все… А что, у него дела прямо в гору идут?
Был уже десятый час, когда она доехала до гаражного кооператива. Зима была на исходе, но на днях выпало много снега, и некоторые гаражи были наполовину занесены. В кооперативе не было ни души, только лаяла из своей будки сторожевая собака, а снег, сверкающий в тусклом свете фонарей, к вечеру покрылся тонким слоем наста, и хрустел под ногами, как песок на пляжах Таиланда. От этой мысли Аду вновь скрутило судорогой.
– Дай мне время. Я все решу.
– Олежа-то тогда нажирался в хлам уже к концу каждого второго тайма, – вспоминала она, грациозно садясь рядом с Кириллом, – а уж когда они выиграли этот чертов кубок, это вообще атас был. Я же тогда на девятом месяце была, мы только купили детскую кроватку, Олежа ее два дня собирал, ну, вы представляете, сколько этому человеку надо времени, чтобы собрать несчастную кровать, старался. А когда они по буллитам выиграли, он так давай бушевать от счастья, что всю эту только что собранную кровать разломал к херам!
– Иди в машину, я их сейчас выведу, – уверенно отмахнулась та.
Ада не знала, как выглядит Денисовская жена и их дети, не знала, что они любят, что умеют, чем живут. Она видела ее лишь однажды – в летнем парке 1995 года, но запомнила лишь тонкую фигурку и цветастое платье. Иногда, мучаясь бессонницей от очередного темного осадка после ухода Дениса, она напрягала память изо всех сил, чтобы увидеть ее лицо, но та встреча была слишком мимолетной и незначительной, и лицо не появлялось.
Ей удалось усадить его в машину только минут через двадцать, прослушав еще пару опусов Летова. Кирилл послушно плюхнулся на заднее сидение и прислонил голову к стеклу. Ада закрыла за него гараж, села за руль и медленно начала выезжать из кооператива, оставляя позади растерянного Желтопса. Тот смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида.
Хотя Кирилл не купался и не парился, лицо у него было довольное и порозовевшее. Видимо, мысли о Процессе на время отлегли.
– «Мой брат Каин, но он все же мне брат, каким бы он не был, брат мой Каин», – процитировала Ада, тоже якобы шутя.
Для Ады вздохи Бориса вместе с его грустными нотациями о превосходстве музыки Маккартни и Моррисона над всей остальной стали уже неотъемлимой частью жизни, той самой стабильной ее частью, вместе с родительским домом и полуночными беседами братьев Астаховых на кухне. Она помнила Кирилла с Борисом вихрастыми мальчишками, когда те забирали ее из детского сада, и, порой, ей странно было видеть их сейчас, пузатыми и взрослыми, с детьми и кучей недетских проблем, даже странней, чем саму себя, высокую, с новым носом и почти тридцатилетнюю.
– Да нет, наверное, можно, – возразил Кирилл, – но нужно с малых лет себе такую цель поставить и учиться этому постоянно. Хитрости ведь тоже можно выучиться, можно вообще всему в этой жизни выучиться, тебе ли не знать!.. Вот только та ли эта цель, ради которой стоит жить?
Борис был единственный в этой компании, кто не имел никакого отношения к стоматологии, кроме дружбы с Кириллом, и кого Ада знала чуть ли не с рождения. Он ходил с Астаховыми в одну школу, только на три класса старше брата, и жил в одном с ними подъезде, Ада хорошо знала его родителей, жену, детей, и даже недолго встречалась с его младшим братом Шуркой. Кирилл с Борисом были лучшими друзьями, часто называли друг друга в шутку на «вы» и любили друг друга нежнейшею любовью. Ада догадывалась, что любовь эта была основана на похожем отношении к жизни – Борис, по сути, был таким же снобом, как и брат, только один из них был грустным клоуном, а другой – веселым, и там, где Кирилл весело подкалывал, Борис с серьезнейшим лицом делал замечания, и когда Кирилл мог махнуть рукой и отшутиться от каких-нибудь действий Надюши, Борис устраивал молчаливую домашнюю тиранию, но вместе они могли часами рассуждать, какие все вокруг них дураки.
Ада улыбнулась и закрыла лицо руками. Порой, брат понимал ее мысли даже лучше, чем она сама.
– Наверное, – Кирилл с готовностью ухватился за эту банальную соломинку и попытался развеселиться, – Юля-техник тоже, как ты, мается с машиной, только она еще и водит совсем недавно, так что, у нее совсем дело – труба.
– Тогда вообще напряженный матч был, – под общий хохот обиженно протянул подошедший Олежик с Андрюшей под мышкой.
Вода была холодной и пахла хлоркой, и еще почему-то – школой. Вдоль бортика с важным видом дефилировала длинноногая блондинка Натали, двадцатишестилетняя жена Олежика, которую Кирилл величал по-свойски Натахой. Еще в раздевалке она поведала Аде, что вернувшийся в очередной раз на путь истинный Олежик, кроме сухого закона, обещал каждое воскресенье устраивать ей «выходной» и заниматься сыном от и до, но по ее скептически-напряженному лицу было видно, что особого облегчения ей это не принесло. Щупая холодную воду босой ногой и разглядывая красавицу-Натаху в ярко-красном слитном купальнике в стиле «Спасателей Малибу», Ада невольно вспомнила рассказы Дениса о том, что в Андаманском море, где они непременно окажутся осенью, вода – как молоко, а песок скрипит под ногами, как снег, пересыпанный солью, и дожди теплые, а лунный полумесяц растет и убывает по горизонтали.
– А я привык жить с хитрожопыми, – заявил брат и, подавшись вперед, вырвал у нее из руки бутылку.
Но опуститься на это самое дно нестерпимо хотелось. Ада сама не могла понять, что ее останавливало все эти нескончаемо-длинные последние три дня – то ли общее заторможенное состояние, то ли подростковое сопротивление всей банальности ситуации (напиться в хлам после разрыва отношений – блеск!), то ли страх окончательно сорваться с края бутылки. Чтобы не поддаться соблазну, Ада выпивала по сорок капель корвалола и ложилась спать в девять вечера. Просыпаться на следующий день было тяжело, но это было не похмелье – она повторяла эту фразу, как заклинание, пока ехала на работу – не похмелье, не похмелье, как хорошо, что не похмелье, и от этого появлялись силы – ведь не похмелье, значит, можно жить, и Ада доживала до вечера, и снова глушилась снотворным.
– Ну, тогда можно, – согласилась Ада и стала надевать шапку, готовясь выйти на улицу, – завтра все равно делать нечего.
Мир стянулся вокруг этого маленького пятачка, он давил на Аду, словно пытаясь задушить, или, наоборот, пытаясь спасти, выдавив из нее всю черноту, вставшую поперек горла, и, не в силах это терпеть, Ада зарыдала. Она плакала, не убирая рук от лица, руки промокли, а с глаз, должно быть, потекла тушь, как когда-то давно у ее подружки, когда-то давно, когда этого ничего еще не было и не могло быть. Слезы изливались откуда-то изнутри, из самого потаенного ее нутра, слезы могли бы вымыть всю черноту из ее души, но не вымывали, а только распыляли ее вокруг, слезы опустошали, но не приносили облегчения, как не приносило ей облегчения и вино, и водка брату, и ничего, ничего в этом мире. Все было самообманом – и любовь, за которую она так цеплялась, и мечты, которым не суждено было сбыться, ничего этого не было на самом деле, а была только ночь и пустота.
– Вот так всегда, все попсой какой-нибудь заканчивается, – грустно сказал Кирилл, когда проиграл финальный проигрыш и началась реклама, – может, пойдешь со мной завтра в бассейн с баней? А то я все один, да один, надоело…
Она плакала перед зеркалом, ей было жалко себя, но слезы были очищающие, и приносили облегчение. Вино ввергало ее в состояние исповеди перед самой собой, и Ада отпускала себе все грехи, и просила прощения, и прощала себя, и любила себя, и наливала еще, и уже смеялась. Комната кружилась вокруг нее яркой детской каруселью, жизнь кружилась в замкнутом круге, голова кружилась, и вальсу этому не было конца. Вернее, он был – где-то на дне очередной бутылки, но ей так отчаянно хотелось танцевать, что уйти с этого бала было просто невозможно. Часы били двенадцать, и, может, там, снаружи, карета и превращалась в тыкву, но здесь, внутри, Ада продолжала танцевать.
– Наверное, нельзя так говорить…
Юля прыснула. На мощной груди Олежика, прямо под сердцем, действительно красовалось свежая татуировка – надпись «Натали», выполненная красивыми загогулинами, с птичьим пером под ней. Ада поэтому так терпеливо и ждала окончания истории про джинсы, чтобы спросить, зачем нужно было набивать сие художество и можно ли будет его удалить.
– Хочешь не делать всю жизнь ни черта, а еще чтобы вся семейка твоя через тебя подкармливалась – будь добра, терпи Бориску! – говорил Кирилл. Возразить на это, в общем-то, было нечего.
– Ты не можешь вот так взять и все разрушить, – твердил Денис, – не можешь!
Иногда Аде было даже страшновато, как бы брат мог охарактеризовать ее саму. У нее последнее время и котелок отказывал, и руки.
– Прям все-все? Или только в «Примаденте»?
– А я сказала, пусть это перо себе в одно место засунет, а мне шуба нужна.