Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Генерал от артиллерии Ирманов{172}.

Все национальности равны перед законом.

Все получают одинаковую защиту.

«Объединение»^{173}. 1919. 24 (11) сентября.

№ 100. Запись рассказа врача Флека представителем Могилевподольской районной еврейской общинной управы о службе в армии УНР в августе-сентябре 1919 г. Не ранее 24 сентября 1919 г.[306]

Из воспоминаний военного врача-еврея (за период 1 августа - 24 сентября 1919 г.)

«Легко передано, но с трудом верится».

Служил я еще в петлюровских войсках по мобилизации до их перехода в Галицию. Был я раньше старшим врачом 59-го пехотного Заморского полка. Полк этот можно было считать повстанческим, состоявшим из крестьян местных ближайших деревень, а офицеры тоже большей частью местные, поднявшие восстание против гетмана и австрийцев, и в малой части чужие, застрявшие в Могилеве. Были и среди офицеров простые крестьяне, но чем-нибудь отличившиеся при восстании. Так, в полку служил командиром конной сотни по имени известный здесь при большевиках Чебан, простой, кажется, унтер-офицер из с. Ярышева, впоследствии при большевиках — начальник гарнизона Могилевской и руководитель всего края. Отношение к евреям частным в полку было хорошее, ибо это были свои люди, а к евреям, служившим в полку, не замечалось никакого плохого отношения.

Пока полк не был подчинен какой-то центральной власти, все обстояло как будто хорошо, но постепенно наш полк был присоединен к двум другим таким же повстанческим полкам, и составили одну 20-ю дивизию. Прибыл штаб дивизии откуда-то; наскоро сформировали дивизию. Все, конечно, искусственно было налажено. Истинной связи штаба с полками не было, но в это время большевики напирали из Киева, и нужны были люди на фронт. Итак, составилась дивизия, можно сказать — на бумаге, ибо перед уходом на фронт никто не беспокоился о том, что почти большая часть дивизии, узнав о посылке на фронт, разбежалась по домам, остальные зимой (это было в феврале 1918 г.) были не одеты, не обуты. Полки были без обоза, без разводов, отрядов, почти без санитарных средств. Из нашего полка поголовно все местные крестьяне и из ближайших деревень, считая после победы над помещиками и австрийцами свою миссию законченной, ушли домой, а остались чужие, не имеющие пристанища нигде, кроме службы, а таких осталось в полку 70-80 чел. Эти-то голыши из 59-го пехотного полка перед уходом из Могилева на фронт, не подчиняясь никакому начальству, и, безусловно, без участия офицеров, в течение 1-2 дней пограбили в городе некоторые еврейские лавки.

Я с полком на фронт не пошел, ибо был назначен в это время старшим врачом дивизионного госпиталя этой вышеупомянутой дивизии. Госпиталь я должен был в течение 2-3 дней сформировать, и место назначения его я не знал. Кое-как собрал необходимое, и через 7-8 дней я с командой госпиталя выехал на фронт. Уже по дороге я узнал, что 59-й полк на фронте был всего два дня, но ни одного солдата не осталось из выехавших, и его, т.е. штаб полка, я встретил в Жмеринке, где его расформировали. Про 60-й полк этой же дивизии я узнал, что он на фронт из Каменца совсем и не выехал. Один 58-й полк держался 7-8 дней на фронте, но и он удрал из Чернорудки под Казатинем и открыл фронт на Винницу большевикам. Как я узнал на фронте, такие же порядки и такое же ведение дела было и в других частях тогдашней петлюровской армии. И это вполне объяснимо. Все полки вышли из повстанческих отрядов против гетмана, австрийцев и германцев. У солдат национального чувства никакого не было, наоборот, тяготение к большевизму росло с каждым днем. У офицеров национальное чувство искусственно было привито — они сплошь состояли из народных учителей, мало способных к военному делу людей, поддержки в снабжении и прочем ниоткуда не было. Крестьяне повсюду на Украине не симпатизировали петлюровскому войску и ждали большевиков с нетерпением. Все это было известно даже людям, мало посвященным в военное дело. Не понимали это только главные руководители, все штабы и, в частности, штаб нашей дивизии. По их словам, во всем [виноваты] были жиды, и только благодаря жидам все неудачи петлюровских войск. В штабе 20-й дивизии, где я пробыл с месяц, мне каждый день приходилось выслушивать то же самое о евреях — виновниках несчастия, и споры по этому поводу. Нужно заметить, что наш штаб состоял почти сплошь из людей молодых, не старше 30 лет. Начальнику дивизии было, кажется, 28 лет. Некоторые из членов штаба были завзятыми кокаинистами. Живя с ними все время в одном вагоне, я решительно не видел какой бы то ни было работы, как полагается штабу. Впрочем, и работы не было, ибо полков не было. Зато по целым дням, где нужно и где не нужно было, вентилировался вопрос о евреях и их главном участии в большом зле. Страшно развита была игра в карты и разврат. С ними же ездили проститутки. Когда мы стояли в Жмеринке на станции, тогда было восстание крестьян окрестных деревень и железнодорожников. Восстание было поднято помощником станционного коменданта, главным образом на почве вывоза петлюровскими войсками все[го] украинского имущества в Галицию. Всю ночь мы были под обстрелом, а наутро восстание было ликвидировано. Было много переловлено крестьян и железнодорожников. Евреев среди этих не было. Но как всю эту ночь, так и на следующий день в штабе только и говорили, что восстание подняли евреи и с ними нужно посчитаться.

Несчастье захотело, чтобы я при втором петлюровском нашествии служил в его армии.

Уже через несколько дней после прибытия петлюровцев к нам в Могилев была мобилизация врачей. Почему-то под мобилизацию попали только евреи в количестве 3 чел. Приехал сам санитарный инспектор фронта Чеботарев в Могилев, грозил страшными карами за неявку к призыву, но все-таки набрал только евреев-врачей, хотя русских врачей призывного возраста, служивших и раньше на войне, есть несколько человек в городе. Получил я назначение дивизионного врача в 3-ю повстанческую дивизию, штаб которой был в Баре. Через три дня я должен был выехать в Бар. Но через два дня назначение было изменено. Вместо прежнего назначения я получил назначение в 3-ю пешую дивизию, штаб которой был в Мясковке, возле ст. Вапнярка. Я старался через своего друга-врача, русского знакомого помощника инспектора, узнать, почему произошла перемена (мне хотелось быть поближе к дому в Баре). Тот передал моему другу, что от командира повстанческих дивизий Тютюника получилось распоряжение не назначать ему врачей-евреев. Я был рад, что не попал в эту дивизию. Но много плохого я уже слышал в Могилеве и о 3-й пешей дивизии, в особенности об одном из его полков — 8-м Черноморском.

Выехал я с доктором Печерским, тоже могилевским врачом-евреем, назначенным в эту дивизию, из Могилева на подводе в м. Черновцы. Железнодорожного движения еще не было. Наше состояние можно себе представить. Не получили мы ни копейки денег, и на собственные средства должны были добраться около 100 верст на место назначения. И куда, к кому едем, мы заранее знали. Уже известно было [о погромах] в Могилеве, Проскурове, Фельштине, Новой Ушице, Ярыщеве, Копай-Городе и еще многих местах. Но мы знали уже и про некоторые светлые стороны (официальные) петлюровского правительства. Так, мы знали уже об инспекторах, назначенных для соблюдения порядка в частях. Знали мы и о министерстве еврейском Красном, даже видали представителя этого министерства, директора департамента Багрова, читали мы уже приказы Петлюры против еврейских погромов. Это нас поддерживало в нашем ужасном положении. Но фронт впоследствии показал нам цену этих официальных поблажек[307] евреям в тылу.

Приехали мы в Черновцы, местечко за 26 верст от Могилева, довольно богатое. Мы узнали, что здесь расположился запасный батальон 3-й дивизии. Евреи нам рассказали, что они живут хорошо с начальником батальона. От первых проходивших петлюровских войск они мало пострадали, ибо не отказывали им ни в чем, как в денежном отношении, так и в пище, одежде и всем проч. Евреи из кожи лезли вон и моментально все добывали, что было потребовано. Квартирующий здесь батальон они кормят все время на свой счет, поддерживали деньгами, одевали, а впоследствии я узнал, что даже жалование выплачивают солдатам (черновецких евреев ставили власти в пример преданности евреев украинскому движению). Из преданности ли украинскому делу это было сделано, или из других соображений, об этом черновецкие евреи нам, евреям, не должны объяснять. Из Черновцов мы поехали в Томашполь. По дороге, проезжая большое селение Беревку, в субботу днем, мы, проезжая по улице, населенной, по-видимому, евреями, нашли все дома закрытыми. Ни одного еврея на улице, несмотря на субботний день, не видно было. Что здесь произошло, неудобно было спрашивать, ибо с нами ездил еще на подводе офицер, который потом оказался инспектором 3-й дивизии. В Томашполь мы приехали в субботу перед вечером. На улице встретили кучку евреев, которые, узнав в нас евреев, почти сейчас же рассказали нам о большом погроме в местечке. Следы погрома мы сейчас же заметили: нам указали на первый заезжий двор, самый лучший в местечке. Мы, зайдя туда, сейчас же были остановлены хозяином, который указал нам на 2-3 комнаты его гостиницы. В каждой из них был хаос. Все поломано, порвано, разбито. Было хорошо у него, а теперь он просит нас искать лучше квартиру в частном доме. Поняв, что в гостинице не сможем остановиться, мы остановились в частном доме у каких-то Руссаковских, очень интеллигентных людей. В тот же вечер мы узнали от хозяев, что евреи местечка были ограблены в течение нескольких дней контрразведкой 3-й дивизии. Под видом обысков заходили днем и ночью в еврейские дома и забирали все. Не брезгали мелочами. На подводах все это увозилось в соседние селения, где продавалось по деревням. В деле обыска контрразведка оказалась на высоте совершенства. Открывались такие секреты, которые трудно было поверить, что человеческий ум раскроет их. Но контрразведка, должно быть, брала не умом, а опытом. А опыт был большой. Особенно сильно пограбили и на большую сумму некоего Ерусалимского. К нему не постеснялись 2-3 раза прийти и забирали каждый раз. Человеческих жертв в Томашполе не было (были жертвы)[308].

* * *

Из Томашполя доктор Печерский поехал в Тульчин к своим родителям, а я его ожидал в Томашполе. Через два дня он приехал и рассказал мне про ужасы, которые творила банда сына исправника Брацлава месяц назад в Тульчине и Брацлаве. В Тульчине было до 70 убитых и масса изнасилованных женщин. Там рассказали доктору Печерскому, что одна часть банды только убивала, другая — только грабила. К одному еврею Розенбергу подъехал сам руководитель банды и потребовал деньги. Р[озенберг] дал 30 тыс. Руководитель порвал тут же деньги и убил Р[озенберга]. К другому дому в районе, где большей частью живут русские, подъехали. Там были двое мужчин и три женщины. На стук в дверь выбежала девушка. Когда ее спросили, живут ли здесь евреи, она ответила, что здесь русские. «Перекрестись», — сказали ей. Она собралась уже креститься, как в это время вышел ее брат и сказал ей по-еврейски: «Что ты делаешь?» За обман убили всю семью, состоящую из 5 чел. Отец доктора Печерского вместе с другими богатыми евреями сидел во время налета этой банды в заключении за невнесенную «большевиками» контрибуцию. Когда банда наскочила на заключенных, она всех евреев убила. Отец доктора чудом спасся. У него потребовали деньги. Он просил повести себя домой, но дома никого не оказалось, и денег, таким образом, он не мог им дать. Пограбили только в доме и забрали у отца пустой бумажник. Его же почему-то оставили. В Брацлаве же банда убила несколько сот чел. и ограбила всех евреев. Из Томашполя мы поехали в Мясковку. Там мы остановились в Мещанской управе, помещение которой пустовало, ибо мещанский староста — еврей с семьей, жил у соседа-еврея уже некоторое время. Там он считал себя безопасным от насилия, ибо у соседа жил солдат, который получал все у еврея: от пищи — вплоть до одежды и денег, и защищал его поэтому от грабежей. В Мясковке, по рассказам евреев, в особенности старосты еврейского, проходил Черноморский полк, затем 7-й «синий полк»^{174}. Черноморцы грабили и избивали евреев. «Синий полк» был лучше. Евреи сами давали им, что те требовали. Про «синий полк» староста говорил по-еврейски: «Чтоб Господь Бог помогал им всюду, с кем только они будут дело иметь». Когда мы в Мясковке были, там был штаб 3-й дивизии и дивизионная контрразведка. Эти, как говорили евреи, не грабят, а требуют, чтобы евреи сами давали, и, таким образом, евреи совершенно обнищали. Евреи должны доставить фураж, дрова, мясо, хлеб, белье, фуражки для солдат, и требования должны быть немедленно исполнены. Установилась уже организация даже этого дела. Со стороны евреев должны быть ежедневно у коменданта староста и бывший староста. Они получают заказы, и они же должны их доставлять. Раз евреи должны были доставить даже посуду и самовары для бала в штабе. Когда мы ночевали в доме старосты, он решился там тоже переночевать. И вот ночью, часа в два, слышали стук в дверь. Когда староста подошел к дверям, оказалось, что он должен доставить сейчас же подводу дров. Доставил он ее после долгих просьб, рано утром. Староста уверял нас, что он бедный человек, уже задолжал за время этого открытого погрома больше 4 тыс. руб., а другие совершенно разорены. Как мы узнали, в местечке было всего 2-3 убийства евреев-большевиков, будто бы из ближайших мест. Но, как уверяли евреи, они были совершенно невинные жертвы. Тут, в Мясковке, мы представились в штабе дивизионному врачу Зеланду. По-видимому, он был не украинцем, случайно попавшим в дивизию. По его приему видно было, что он нас от души жалеет, что нам придется служить в полках. Меня он даже обещал отправить в Могилев в дивизионный лазарет, но, как я потом узнал, с ним мало считались, его не любили в штабе и всегда делали наперекор ему. Обо мне он обещал поговорить с начальником штаба дивизии. Когда мы пришли на второй день, оказалось, что оба мы назначены в полки: я в — Черноморский, а коллега Печерский — в 9-й стрелецкий. Все мои просьбы об отменении назначения не помогли, и я в отчаянии и с горькими мыслями уехал из Мясковки на место назначения, на место стоянки полка в Крыжополь. Фронт тогда был в 6-7 верстах от Крыжополя.

М. Крыжополь довольно большое и приятное, выделяется из всех местечек, которые я проезжал. Оно чистое, хорошие дома со дворами и садиками. Но в те времена, когда я приехал, жизнь в местечке совершенно замерла. Не встретил я ни одного еврея на улице. Двери и окна во многих домах были забиты. Околоток моего полка поместился в доме, как видно, богатого еврея. В доме из его прежних жильцов никого не было. Мебель осталась только в одной комнате. Там остался стол, буфет с поломанными дверцами и диван. На полу валялась масса еврейских книг. Там был весь Талмуд. Санитары вырывали оттуда много страниц для всяких надобностей. В коридоре валялся еще совершенно разбитый шкаф. Во дворе было набросано много тряпья, как видно, остатки одежды. В другой квартире этого же двора, где помещалась наша аптека, я пришел в ужас от царствовавшего там хаоса. Все было поломано, перемешано. Даже стены и полы были разбиты. Долго оставаться в этой квартире я не мог, ибо мне это было не по силам.

В Крыжополе мы начали наступление на большевиков, и Крыжополь 4 раза переходил из рук в руки. Так что и я был в Крыжополе 4 раза, каждый раз по 4-5 дней. Впоследствии мне удалось видеть евреев. Когда последние узнали, что я еврей, мне рассказывали о происходившем. Еще при большевиках много евреев, в особенности богатых, выехало из местечка. Евреев осталось немного, большей частью бедные и такие, которые имели больных членов семьи (там свирепствовал сыпной тиф). Местечко при этих переходах из рук в руки сильно пострадало. Петлюровцы при каждом своем приходе грабили евреев. Было несколько убийств и масса изнасилований. Евреи прячут своих детей, как девушек, так и мальчиков, у русских. Мальчиков, когда их находят, обвиняют в большевизме, расстреливают или откупают деньгами. Как я потом узнал, такие провокационные обыски и обвинения в большевизме для получения денег практиковал комендант местечка, офицер нашего полка. Помогает коменданту в этом деле заведующий хозяйством — комендантский старый служака, рафинированный вор и мошенник, впоследствии обвиняемый в грабеже инспекторами полка и уволенный со службы. Мне не раз приходилось видеть, как только стемнело, почти все чердаки еврейских домов были освещены. Это рыскали солдаты по чердакам за добычей. Ночью слышны были и крики о грабеже.

В первое время солдаты и офицеры полка и мои фельдшера и санитары не знали, еврей ли я. Не могли они себе представить, что еврей служит у них. Поэтому в разговорах не стеснялись. При мне рассказывали о грабежах, о находках у евреев, об изнасилованиях, и впоследствии, когда начали немного удерживать страсти солдат и офицеров, некоторые преже меною[309] жаловались, что теперь добра не будет, ибо не на что будет жить без грабежей. Упомянутый заведывающий хозяйством жаловался мне, что ему не на что будет кормить нас (мы состояли у него на довольствии), не будет табаку, спичек, чаю и пр. и пр. Грабеж в местечке доходил до ужасов. Богатые, как видно, евреи жаловались, что их превратили в нищих. Им нельзя выйти на улицу, ибо и то последнее, что они носят, снимают. Почти все евреи ходят по местечку босыми, ибо стоит кому-нибудь показаться в какой бы то ни было обуви, как ее снимают. У своих фельдшеров и санитаров я видел по крупным суммам — 20 и более тысяч. У всех были подушки, одеяла, некоторые носили штатские платья, несомненно — с еврейских плеч. Останавливаясь в деревнях, каждый из моих служащих открывал свою лавочку. Продавались даже самовары никелевые. Про драгоценности нечего и говорить. У многих солдат я видел, и у моих людей было помногу николаевских денег. Как я узнал, в грабежах и обысках в Крыжополе принимал участие и другой младший врач Цедрин. Не раз он приносил в околоток различные вещи. Раз он принес в околоток 200 аршин марли. Я ничего не мог сделать, ибо все это отдавалось под расписку, как реквизированное.

Между прочим при одном из наших наступлений был ранен командир нашего полка Царенко тяжело в грудь навылет. Был он в бессознательном состоянии, когда я его отвез в Вапнярку. Сидел я с ним в Вапнярке в больнице три дня. Здесь он раз [говорил] в бессознательном состоянии: «Нечего церемонится с этими жидами», и многое еще подобное (см. приказ от 11 серпня[310] 1919 г.)[311]. Будучи в Вапнярке, я прошелся по местечку, но следов евреев я не замечал. Все дома и лавки были заколочены и пусты. При наших переходах я бывал раза три в м. Княжевка в трех верстах от Крыжополя. Местечко бедное, всего дворов 100-150 еврейских. Часть домов заколочена, закрыты двери, окна. Часть оставшихся евреев в страшной нужде. Их ограбили всех и продолжают грабить. Евреи так привыкли к этому, что больше не боятся этого. Да у них уже совсем уж нечего взять. Я остановился у раввина местечка. Когда он узнал во мне еврея, старик горько заплакал и рассказал мне только об обидах, которые наносятся евреям в местечке. О грабежах нечего рассказывать. Это я сам вижу. Рассказывал он мне о страшной нужде в местечке. Евреи совсем без средств, без заработков и форменно голодают. К тому же окрестным крестьянам запрещено евреям продавать продукты. Я оставил раввину несколько рублей, сколько я мог, для раздачи беднейшему населению. Сам в этот день я должен был уехать. Через несколько дней я опять был в Княжевке. Евреи уже, должно быть, знали, что я еврей, и тут потянулись ко мне евреи по местечку. Кто для того, чтоб осмотреть больных, но большей частью просили хлеб. Сожаление к этим несчастным, просящим хлеб, вызвано было даже у моих санитаров, которых я знал как грабителей.

Вечно у меня останется в памяти один случай. Когда каптенармус мне выдал мою порцию хлеба (я собирался отдать этот хлеб раввину, который уверял меня, что он и семья с утра ни крошки хлеба во рту не имели, и что он о себе не думает, а о своих маленьких детях), крошки падали на землю, и один еврей подставлял ладони, чтоб крошки не попадали на землю. Корки хлеба, немного обгоревшие, каптенармус собрался бросить, но один еврей схватил его за руку и, целуя ее, забирал у него обгоревший кусок хлеба. В это время собралась кучка евреев, которые умоляли и им дать по кусочку хлеба, только для детей. Я не могу без ужаса вспоминать об этом.

Евреи вызывали сожаление тогда у завзятых разбойников, ибо ужаснее этого зрелища людей, превратившихся временно в уличных собак, босых, оборванных и голодных, просящих хлеб у своих заклятых врагов, нельзя было себе представить. Раввин мне рассказывал, что местечко получило, кажется из Мясковки или Каменки, 10 хлебов, но в это время прибыла какая-то часть и забрала хлеб. Резника этого местечка, благообразного еврея, целая часть конницы, сидя на лошадях, заставляла поить лошадей, и тот несколько часов вытаскивал по ведру из колодца, поил лошадей. В местечке было несколько изнасилованных женщин. Тут, в местечке, я рассказал евреям о том, что есть еврейское министерство на Украине и еврейские общины в некоторых городах и что им нужно как-нибудь наладить связь с этим, чтобы не дать местечку поголовно умереть с голоду.

В некоторых домах я был в этом местечке. И тут было видно — работали искусные руки. Были разбиты стены, полы. Были вскрыты тайные хранилища, где евреи прятали свое имущество. Во многих квартирах вместо полов были глубокие ямы. Квартиры имели вид, как будто в них попадали тяжелые снаряды. В это время по нашему полку циркулировали слухи о погроме в Песчанке. Солдаты рассказывали, что «синий полк» (см. рассказ старосты из Мясковки) перерезал всех «жидов» от мала до велика. Рассказывали они в следующей окраске, что будто полк при отступлении из местечка был обстрелян из окон еврейских домов, и при возвращении в местечко он поэтому устроил эту кровавую бойню. Конечно, об этом рассказывали с большим удовлетворением.

Последние две недели моего пребывания в полку были в отношении к евреям я бы назвал их замаливанием грехов. Совпало это, во-первых, с той порой, когда большевики оставили Одессу и всю южную часть Херсонской и Подольской губерний. Наши дивизия гналась за ними, и, во-вторых, мы знали, что скоро встретимся с деникинскими войсками. У нас в полку вместо раненого полковника Цедрина был назначен полковник Крат. В это время инспектора почему-то интенсивнее работать начали против грабежей. Сам полковник Крат созвал полк в Ободовке и говорил им, что скоро встретимся с Деникиным, что нужно с ним также бороться, как и с большевиками, говорил против еврейских погромов, грозил карами за них. Об этом говорил инспектор полка.

Для меня эта перемена объяснялась не в перемене полковника, а в перемене системы, ибо с грабежами были сделаны плохие опыты. Я приписываю это и не влиянию еврейского министерства и также не боязни перед Антантой, хотя последняя, может быть, имела какое-то влияние. Я приписываю это тому, что Петлюра поздно увидел свою ошибку и хотел ее исправить. Дело в том, что армия его, благодаря погромам, совершенно расстроилась. Казаки, награбивши и имея массу денег, перестали тем самым быть боеспособными. Каждому из них хотелось уже домой. Дезертирство росло с каждым днем. В полках оставалось по 150 чел. Новые наборы в деревнях почти ничего не давали — прибывшие не ладили со старыми солдатами. Казаки начинали грабить друг друга, и в общем войско больше носило характер банды, чем войска регулярного. Про дисциплину нечего и говорить — ее совершенно не было. Как бы там ни было, но в дальнейшем массового грабежа и обысков уже больше не было. Грабили, конечно, отдельные солдаты по старой памяти, и те больше ночью, чем днем. Так было в м. Жабокриче, Ободовке, Теплик, Кублич, Христиновке.

В Теплике был такой случай: когда наш полк прибыл туда, там уже были другие части. И вот ночью начался обыкновенный грабеж. Я наутро прибыл в Теплик и был попрошен евреем посетить больную. Оказывается, что ночью в дом пришли два солдата, потребовали деньги. Им отдали 500 руб. Но, не удовлетворившись этим, они начали тащить молодую женщину в восьмом месяце беременности и калеку (другую дочь) на улицу для изнасилования. Старуха-мать и отец боролись с ними. Тогда один выстрелил и ранил беременную женщину в грудь навылет с правой стороны. Рана смертельная. Старик отец был сильно избит. Между прочим, у беременной этой женщины муж был убит бандой Волынца^{175}. Тут же в Теплике были арестованы два солдата из нашего полка: один за то, что искал в шкафах у еврея, а другого заметили, как он выскочил из окна еврейского дома. При мне полковник их сильно обругал и велел арестовать и отвести их в штаб дивизии. Как мне потом рассказал комендант, когда он этих арестованных провел мимо их рот, солдаты выскочили, отбили их и не дали никуда вести. Так они и остались в полку.

В Жабокриче и Ободовке масса еврейских семейств оставили свои дома и удирали еще во времена налетов банды Волынца. В Жабокриче я не видал ни одного еврея на улице. В Ободовке мне в одной еврейской семье, где помещался штаб нашего полка, рассказали следующее: когда Волынец явился туда, он созвал всех евреев местечка, как молодых, так и старых, как мужчин, так и женщин. Женщин отвели в помещение сахарного завода, мужчин отвели в поле и всех убили. Спаслись только те, кто успел убежать в ближайшие леса. К женщинам являлись ночью и почти всех изнасиловали. Убитых — больше 200 чел.

Когда я вошел в квартиру этого еврея, меня провели через 2-3 комнаты. В одной темной комнате я застал несколько девушек, которые здесь нашли убежище и считали себя в безопасности, ибо здесь был штаб. На одну их них, курсистку, хозяйка указала мне, что у нее убили родителей, двух братьев и жениха, и сама она, как думала хозяйка, изнасилована.

Считаю своим долгом рассеять общераспространенное убеждение, скорее в тылу, что галицийские войска всюду вели себя хорошо в смысле грабежа и порядка. Возможно, что так и было в тылу, но здесь большей частью были штабы фронтов, армий и всяких других крупных частей. На фронте же солдаты вели себя не лучше солдат других частей. В Крыжополе я был свидетелем, когда галичане грабили по ночам, забирали кожу, табак и другие вещи у евреев. Это не были реквизиции у спекулянтов с задания власти, ибо солдаты делили награбленное между собой и на другой день продавали. Это были солдаты из 2-й галицкой бригады, бывшей на фронте рядом с нашей дивизией. В Ободовке было то же самое. Здесь, рядом с моим околотком и другим домом, видно, богатых евреев, поместилась команда связи какой-то галицкой группы. Когда они уже собрались уехать из Ободовки и паковали свои вещи, я был свидетелем того, как старуха-еврейка дома кричала и плакала о забранных у нее вещах. Подошедший офицер, начальник, как видно, этой части, кричал: «Чи ви есть войска, чи банда?» В с. Жидовке около Крыжополя мне хозяин квартиры, поляк, рассказывал, что его обобрали до нитки галичане-солдаты во главе с офицером. Мне самому приходилось видеть у галичан-солдат помногу денег, что у честных солдат не могло быть, ибо жалование платилось скудное и то не всегда. Я лично не получил за все время службы в петлюровских войсках ни копейки жалования.

Служить дальше в полку после полутора месяцев душевной муки я не был в силах. При встрече с доктором Печерским, [я заметил, что] он был неузнаваем. Человек этот был до того издерган, что готов был на все, только уйти со службы. Действительно, через несколько дней при вторичной встрече с ним он мне рассказал, что он специально поехал к дивизионному врачу и рассказал ему откровенно о положении его, как еврея, в полку. Тот, по словам Печерского, сам сочувствовал ему и перевел его сейчас же из полка в распоряжение Главной санитарной инспектуры. При этом он дал доктору Печерскому письмо туда же, где он, по-видимому, писал об этом. Я ждал случая, чтоб таким же образом отделаться от полка. Будучи раз у дивизионного врача, он меня расспрашивал о том, как я себя чувствую в полку. Зная, что он уже подготовлен доктором Печерским, я ответил ему, что служу и буду служить до тех пор, пока или лично не буду оскорблен, или пока национальное чувство мое не будет сильно затронуто — «служу до первого скандала».

[306] Датируется по содержанию документа.

[307] Так в тексте; имеется в виду: «обещаний».

[308] Дополнение по поводу имевшихся жертв сделано, по-видимому, позднее.

[309] Так в документе; следует читать: «предо мною».

[310] Август (укр.)

[311] Документ в деле отсутствует.