Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Деникинские дни в Кременчуге.

Из дневника.

10 августа. С утра усиленная канонада. Бьют из больших орудий. Все это так неожиданно. Вчера еще ничего не предвидано[272] о катастрофе. Улицы кишат народом. Легли спать спокойно. А с раннего утра началось. Гул сотрясает воздух. Улицы опустели. Роем носятся вокруг слухи. Многие мечутся в панике. Большевики, говорят, окружены. В город ворвались деникинские передовые части. Вот мимо окон промчалось несколько верховых в мохнатых шапках с кривыми верхушками. На углу собралась группа обывателей. Неужели слух меня не обманывает? Поздравляют друг друга. На улице почти нет движения. Торопливо прошел молодой человек, бросив на лету: «Казаки грабят прохожих». Несколько времени спустя донесся слух, что начались эксцессы. Деникинцы усиленно справляются насчет «жидов». Днем во двор к нам въехало двое верхом. Соскочили с лошадей, спросив, где живут евреи? Вокруг стояло человек 15. «Пройдите все в квартиры», — крикнул казак, и сам быстро пошел по лестнице. За ним пошли все. Шествие замыкал второй казак. «Часы и деньги, — воскликнул первый. — Только не советские». Все стояли бледные, растерянные. Дрожащие руки протягивают часы, бумажники, кошельки. «Давайте кольца», — шипит казак. — Дают кольца.

Собрав дань со всех, оба удаляются. В течение дня нашему двору нанесено было еще два визита деникинцами. Забирались деньги, кое-какие домашние вещи. К ночи во дворе собрались все квартиранты. Настроение скучное. Из города передают, что громят магазины. Время от времени раздаются ружейные выстрелы. Решили дежурить, не ложиться спать. Ночь светлая, лунная. С восточной стороны взвиваются ракеты. Словно тени движутся люди по двору, обмениваясь отрывочными фразами. Тягостно на душе. Жутью и скорбью веет вокруг.

11 августа. Минувшая ночь прошла полная ужасов. К нам доносились отдаленные крики и залпы. Что происходило в городе, никто не знал. Поутру некоторые прошли в город и скоро возвратились. Рассказывают о множестве разгромленных магазинов, налетах на квартиры. На окраинах, говорят, совершались насилия. С утра улицы пустынны. Проходят женщины и дети, с котлами, наполненными всяким хламом. Несут остатки из разгромленных магазинов. Приказов, распоряжений новой власти нет никаких. Грабители-казаки действуют вовсю...

Рассказывают кошмарные подробности о погроме. В течение прошлой ночи на окраинах и в центре шел разгром магазинов и обывательских квартир. По Херсонской и Екатерининской ул. большинство магазинов опустошено. Совершено много насилия над женщинами. Подверглись насилию девочки, старшие женщины. Некоторые разгромленные дома были подожжены.

С утра набеги казаков и местных бандитов.

Побывал в комитете общественной безопасности. Представители общественных групп сидели, исполненные тревоги, не зная, что предпринять. Явился деникинский комендант. Против грабежей, заявил он, принимаются меры. Дума возобновляет свои функции, добавил комендант, но без участия гласных-евреев. Это необходимо в интересах спокойствия еврейской части населения. Поминутно сюда сообщают о новых грабежах и насилиях, чиненных над мирным населением. Беспомощность полная. Кто предлагает приступить к выпуску газеты. Мне предложено взять на себя редактирование. Отказался. Решили выпускать какой-то листок. Возвращаясь из к[омитета] о[бщественной] б[езопасности] домой, встретил много женщин, шедших с нагруженными корзинами. «Чистка» магазинов все еще продолжается. В городе раздают листовки: «Рабочая программа генерала Деникина», «Царицинские рабочие благодарят ген. Деникина» и др. На одном углу собралась группа и женский голос лает: «Боже, царя храни». Что происходит вокруг?

12 августа. Минула еще одна кошмарная ночь. К вечеру все-таки собрались во дворе. Открыли дежурства. Сговорились с владельцами смежных домов. Ходили группами и прислушивались. Около полуночи послышались отчаянные человеческие крики, взывавшие о помощи. Скоро звуки стали доноситься явственней, обратившись в слитный рев сотни голосов. Женские вопли, детские визги, лай собак. Звуки музыки. И треск винтовочных выстрелов. Топот мчавшихся всадников. Дикая оргия звуков среди ночи, рождающая ужас и безумие.

Эта страшная «музыка» несколько раз повторялась за ночь. К утру стало известно о чудовищных насилиях, совершенных над женщинами, детьми, массовых грабежах, убийствах. Много ли было человеческих жертв в эту безумную ночь, никто не знает. Царящая паника усугубляется всякими слухами. В городе раздают «добровольческую литературу»...

13 августа. Ночь прошла, исполненная таких же кошмаров, как прежние. Крики о помощи, вопли, детский плач, рев, топот лошадей, стрельба, [треск] разбиваемых дверей и окон, грохот — все это на фоне деникинской [резни] создает адскую какафонию. Рыдания и вопли умолкали временами и оглашали город, наполняя ночь безысходным ужасом. Поутру рассказы о грабежах, насилиях, новых и новых жертвах. Банды вооруженные — деникинцы, городские громилы — непрерывно грабят население.

Погром продолжается три дня и никаких мер не принимается. Помощи никакой. Продуктов нет на базарах. Ко всем ужасам присоединяется голод. Многие по несколько суток остаются без пищи. Прячутся в погребах, в амбарах. Переживаемые трагические дни поразительно похожи один на другой. Пустынные жуткие улицы. Наглухо заколоченные квартиры и зияющие огромными пустыми дырами магазины. Изредка, словно крадучись, пройдет одинокая фигура. Кругом рассказы о грабежах и насилиях. Испуганные, исполненные безумной тоски лица женщин. По ночам крики, вопли, плач и рыдания, выстрелов грохочущие звуки оглашают город. Сидишь, вперив тупой взор в пространство. Нервы до того расшатаны, что всякий топот, легкий звук кажется орудийным залпом. Одолевает апатия. Теряешь способность реагировать. Кажется, все просто. Разгром, насилия, грабежи... А как же иначе... На то «вся власть порядка и государственности».

14 августа. Напряженность длящегося неделю погрома как будто ослабла. Днем и ночью вооруженные бандиты продолжают совершать набеги на квартиры. В городе, как передают, сотни изнасилованных женщин и девушек. Среди них много детей. По больницам множество раненых. Много трупов в разных частях города. Каково количество жертв, неизвестно. Город снова замер. Людей почти не видно на улицах...

Городское управление стало выпускать бюллетени. В них деликатно намекается, что в городе не все спокойно... Что были случаи насилия. Напоминают, что перед городским управлением стоят задачи...

В продаже появились харьковские газеты. В городе усиленно распространяется «деникинская литература». Сегодня городской голова [...][273] социалист, сложил свои обязанности. Деникинской властью сконструирована новая Управа. Появился приказ о мерах к установлению порядка. Магазины закрыты. Массовые набеги сократились. Громилы действуют на окраинах. Не обходится и без налетов и в центре города.

15 августа. Шестой день погрома. Нервы ли притупились, или действительно меньше ужасов, но только и рассказов меньше, обывательщина выползла из своих нор и начинает приспосабливаться. Погромщики и громилы, возглавляемые пресловутыми государственниками, встали у власти...

Наброски о деникинском погроме в Кременчуге писались под непосредственным впечатлением переживавшихся событий. Записывал свои впечатления, имея узкий круг наблюдений. В погромные дни приходилось пользоваться обрывочными сведениями о том, что происходит вокруг и в разных пунктах городской территории. Действительность была кошмарней, чем то, что нашло бумажное отражение в записях моего дневника.

П. Дейчман.

ГА РФ. Ф Р-1339. Оп. 1. Д 444. Л. 56-57. Копия.

№ 76. Запись сообщения свидетельницы С.Л. Беккер уполномоченным Редакционной коллегии о погроме частями ВСЮР{133} в г. Черкассы Киевской губ. 16-21 августа 1919 г. Не ранее 1 ноября 1919 г.[274]

Из материалов Редакции.

Поступило в Редакцию 1 ноября 1919 г. н. ст.

В середине августа добровольческо-большевистский фронт начал приближаться к Черкассам, и большевики начали готовиться к эвакуации. В течении недели они спешно вывозили все имущество казенных и военных учреждений, но к концу недели (12-13 августа) эвакуация была приостановлена.

16 августа н. ст. утром началась канонада, и в 4 часа дня в город вступили разведчики добровольческих отрядов из группы генерала Шкуро^{134} — Волчанского и других полков. Первыми в город вошли пластунские части. Всю ночь была слышна канонада, но в городе уже были казачьи налеты на частные квартиры, как еврейские, так и русские. Так, например, был совершен налет на квартиру отставного военного Кудрявцева, к большевикам не имевшего никакого отношения.

Утром 17 августа был устроен в соборе торжественный молебен, на котором присутствовало много местных мещан и все представители местной черной сотни. Собравшиеся говорили между собой о евреях в очень враждебном тоне. Говорили, что Троцкий превратил все церкви в кинематографы, а синагог не велел трогать. С возмущением говорили, что, если церкви превращены в кинематографы, надо превратить «жидовские синагоги» в уборные общественного пользования. После молебна был произведен смотр добровольческим частям и примкнувшим к ним григорьевским бандам (уваровцам), оперировавшим все время с начала мая в окрестностях Черкасс. Эти примкнувшие банды были выделены в особый «уваровский» отряд. В тот же день повезли на площадь около нашего дома батарею, которую поставили на каланчу. Казаков, шедших за батареей, окружила целая толпа баб-мещанок, громко голосивших и завывавших по своим родным и близким, убитым и замученным «жидовской Чрезвычайкой». Казаки прониклись страшным озлоблением.

В понедельник 18 августа начался погром, продолжавшийся беспрерывно днем и ночью до четверга 21 августа. Казаки и уваровцы ходили по еврейским квартирам и грабили всякое имущество, представлявшее малейшую ценность. В начале казаки ограничивались только грабежом, но потом они начали производить насилия над жизнью и честью беззащитного еврейского населения. В последние дни, в среду и четверг, имел место ряд кошмарных историй. Особенно жестоко расправлялись с жильцами тех домов, в которых когда-то жили коммунисты. Так, например, в доме Манусовых, — [хозяин], по профессии лавочник, где была дочь-коммунистка, которая бежала из Черкасс, после обвинения в стрельбе по вступившим добровольческим частям, — убито несколько чел. В одном доме было убито 19 чел. — родственников девушки-коммунистки Султан, вплоть до четвертого поколения (была убита прабабушка Султан). Эти дома были сожжены и буквально снесены с лица земли.

Во вторник, 19 августа, ночью, в верхней части города, в городском саду, был устроен торжественный бал в честь вступивших добровольцев. Сад был роскошно иллюминирован, пускали фейерверки, музыка играла, а внизу в это время шла, в буквальном смысле слова, резня еврейского населения. Вопли избиваемых и насилуемых смешивались с лихими звуками военного оркестра, торжествовавшего победу казаков, которые в это время безнаказанно и планомерно убивали еврейское население всей нижней части города Черкассы. На одной Красной улице и смежной с ней Раскопной были убиты в ту ночь 49 евреев. Улицы буквально превращены в груды развалин и представляют собой картину разрушения, как после артиллерийского обстрела. Был пущен навет, что из еврейских домов стреляли в казаков, — и на этом основании дома подвергались поджогу и полному разрушению. Уваровцы, среди которых было много местных черкасцев, ходили вместе с казаками, и те дома, которые подверглись нашествию уваровцев, более пострадали, чем те, в которых побывали одни только казаки, так как у казаков можно было вымолить пощаду, а уваровцы никого не щадили. Всех попадавшихся погромщики жестоко избивали, били прикладами и подвешивали, требуя денег. Одного моего знакомого Смелянского подвешивали 17 раз подряд и забрали у него полмлна руб. Случаи подвешиваний насчитываются сотнями. Многие от перенесенных потрясений умерли через некоторое время, и их также следует причислить к жертвам погрома. Количество избитых колоссально, и впечатление от этого погрома превосходит по своему ужасу впечатления [от] первого ужасного погрома в мае 1919 г. Отряд за отрядом ходил по квартирам и забирал решительно все ценное. То, чего не могли или не хотели забрать, предавали тут же на месте уничтожению. Характерно, что подушек совершенно не трогали, хотя все постельное белье забирали. Более ценные вещи (серебро, золото, меха и т.п.) грабители забирали с собой, а все остальное спускали за бесценок на местном рынке. Из нашего двора, где стояли казаки, вывезли три тяжело нагруженных фуры с награбленным добром. Было много случаев, когда награбленное клалось на подводы и вывозилось систематически, не торопясь. Казаки очень неумело отличали евреев от христиан, и этой «неумелости» некоторые обязаны своим спасением. Так, например, одна семья спаслась тем, что на вопрос, «кто здесь, жиды или русские?» ответили: «Мы — русские под данные». Этим ответом казаки удовлетворились и ушли. Было очень много случаев изнасилований (как полагают — до 300 жертв), причем не щадили ни малых детей, ни старух. Были изнасилованы 50-летние старухи и маленькие 10-летние девочки. Так, например, на глазах одного моего знакомого изнасиловали его единственную дочь 11-летнего возраста. Бедняга в течение нескольких часов совершенно поседел, и мы не могли узнать в сгорбившемся, осунувшемся, седом старике жизнерадостного, молодого на вид человека средних лет, счастливого отца... Фамилия изнасилованной [девочки] редакции известна. По вполне понятным причинам оглашать ее неудобно.

Убитых насчитывается до 150 чел. Многие были убиты при переходе через улицу. Ввиду невозможности показаться на улицу, еврейская община ничего не могла предпринять против погрома. Говорили, что в погроме принимали участие и офицеры Добрармии, но я лично этого не заметила. Казаки говорили, что им разрешено грабить до приезда Главного штаба и высшего начальства. При мне один казак сказал в четверг 21 августа, что «больше этих эксцессов не будет, т.к. прошел уже срок». Было выпущено объявление о недопустимости грабежей и угрожающее суровой карой [за нарушение запрета], но налеты все же продолжались. На улицах снимали одежду и сапоги с проходивших евреев, и в 4-5 часов августовского дня жизнь в городе совершенно замирала. Все сидели по квартирам и ждали. Многие прятались у знакомых христиан, которые на этот раз укрывали у себя евреев гораздо охотнее, чем во время первого погрома в мае. На этот раз такие случаи насчитывались десятками, хотя священники в церквах призывали к прекращению этого «позора», угрожая разными бедами, тогда как в мае они, [такие случаи], были единичными, совершенно исключительными.

Погром оставил после себя неизгладимые следы, и к моменту моего отъезда из Черкасс (5 недель после погрома) жизнь все еще не вошла в колею: магазины стояли закрытыми (большинство было разграблено), и никакой торговой или общественной жизни не было. По приказу властей было созвано заседание городской думы дореволюционного состава, причем в приказе было подчеркнуто, чтобы сошлись все гласные, кроме большевиков и евреев. Была назначена управа с городским головой Королевичем, бывшим при Гетмане побитовым старостой^{135}. Начались спектакли в пользу Добрармии, на которые местные христианские дамы заставляли евреев брать билеты, хотя ни один еврей вечером не выходил из дому. Жизнь начинала протекать под новым режимом.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 74-75 об. Копия.

[272] Так в документе; следует: «не предвещало».

[273] Далее текст утрачен.

[274] Датируется по содержанию документа.