Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1) Нохум Михоэлев Тверский; 2) Зисл Перцев Бень; 3) Шмуль Бенционов Железняк; 4) Иосиф Яковлев Брескер; 5) Маня Яков-Хаимовна Вайнштейн; 6) Ривка Гиршев Бекман; 7) Злата Зеликовна Ушомирская; 8) Яков Аврум Лейбов Униговский; 9) Ента Борух-Дувидовна Карасик; 10) Ента Шмулева-Лейбовна Рабинович; 11) Берш Санев Рабинович; 12) Сара Боруховна Криворук; 13) Ровинский Мойсеев; 14) Рабинович Ноех-Мойшевна; 15-16) Меер Лазебник с сыном.

[...][172]

IV.

Показания Кацерман Крейны Хаим-Пейсаховны, 38 лет, неграмотная, жена кузнеца.

Мой дом крайний в местечке, и окна его выходят на поле. Во время появления струковских банд в нашем местечке дом мой, как и все прочие еврейские дома, беспрерывно, днем и ночью, посещался бандитами, которые грабили и портили все, что попадалось в руки. Мне и мужу моему за спасение жизни от направленных в грудь или в рот револьверов приходилось давать бесконечные денежные откупы в 50-100 руб. В субботу (числа не помню) я услышала крик и плач о помощи; выглянув из окна, я увидела, что два бандита ведут местного еврея Левика Шапиро, который недавно вернулся из плена. Последний был сильно окровавленный, одно ухо было совершенно отрезано. Бандиты, толкая его винтовками, вывели в поле и дали по нему 8-10 выстрелов. Когда он упал мертвым, бандиты, сняв с него обувь и одежду, ушли. Через приблизительно час я опять увидела, как бандиты вели сильно искалеченного, облитого кровью, местного шапочника Ицхака Слуцкого; его вели по тому же направлению, как и предыдущие жертвы. Бандиты его стали колоть пиками (они были заказаны Струком в нашем местечке и изготовлены местными кузнецами). Когда он упал, в него еще выстрелили несколько раз. Его раздели догола, и, начертив по голому телу узоры пиками, ушли.

Неграмотная.

V.

Показания Шехтмана Абы Дувидова, 42 лет, женатый, грамотный, столяр.

10 или 12, точно числа не помню, я услышал крик и шум в соседнем доме. Выйдя во двор, я увидел, как дочь соседа-еврея, молодая девушка отбивается, призывая на помощь, от разъяренного солдата. Девушке удалось вырваться из его рук и убежать. Солдат рванул вслед за ней, но ему преградил дорогу отец девушки, который в это время вернулся домой. Взбешенный бандит с ожесточением, размахиваясь со всей силой, стал бить отца рукояткой револьвера по лицу. Не говоря уже о жертве, который упал бесчувственным потом на землю, руки бандита прилипли от крови к револьверу. Скверно выругавшись по адресу «паршивых жидов» и «коммунистов», бандит направился в мой дом.

Я быстро вбежал в дом и, заперев за собой двери, выпустил жену и детей через окно в сад, чтобы они могли пробраться к соседям. Чем дом соседа мог считаться более безопасным от нападения бандитов — я не сознавал. В нашем местечке за все время погромов и ужаса так практиковалось, что одна семья пряталась в доме другой, хотя шансов на избавление от смертоносных визитов у последней могло быть только чудо. Солдат сильно стал стучать в двери, и когда я, выпроводив семью, ему открыл, велел мне идти за ним. Я бессловесно повиновался, но это однако не избавило меня от удара нагайкой. Бандит ввел меня в еврейский дом, покинутый своими жителями. Там находились два солдата, под надзором которых бандит (судя по тону обращения солдата, он был старший; впоследствии я узнал, что его имя Наум) оставил меня. Через минут десять бандит опять вернулся с двумя евреями, сильно побитыми. Так, в течение часа бандит нас покидал и возвращался с новыми жертвами. В короткое время в комнате очутилось 13 чел., старых и молодых, были также и две женщины. Наконец, вспотевший от усталости, бандит зашел в комнату и, развалившись в удобной позе на стуле и закурив папиросу, спросил нас: «А вы сегодня чаю пили? Ничего, я напою вас сырой водой». Выкурив папиросу, бандит в сопровождении солдат вывел нас на улицу.

Он нам скомандовал стать «по два», «шагом марш» и держать направление к реке. Мы думали сначала, что мы стали только объектом «забавы», которые были так часты и фантастически богаты в нашем местечке. Но по мере приближения к реке ужас нарастал, стало очевидно, что солдаты серьезно задумали нас утопить. Нам приказали петь, бандиты зорко следили, чтобы мы все достаточно громко пели, заставляли ходить в ногу (среди нас были две пожилые женщины и старик свыше 70 лет) и били нагайками. За нами бежали крестьянские ребятишки, которым, судя по визгу и возгласам, было по вкусу это шествие. Мы стали просить бандитов освободить женщин и старика, так как последние плачем, воплями, частыми падениями от усталости и страха так действовали на нас, что мы почувствовали, что у нас начинает мутиться сознание. Бандиты согласились отпустить лишь женщин, а старика продолжали гнать с нами.

Мы прибыли на берег. Старший поставил нас в ряд по старшинству, так что старик оказался первым, а мальчик лет 15 — последним. Старший объявил, что первым бросит в реку старика, чтобы «он не видел, как другие купаются». Солдаты хотели уж приступить к работе, но один из них заметил, что кто-то машет платком и приближается на велосипеде. Подъехал атаман Ковалюк и, отозвав старшего в сторону, стал его просить освободить нас. Старший долго не соглашался, но наконец Ковалюк уговорил старшего, и он распорядился нас увести обратно в город. В городе старший с Ковалюком зашли в какой-то еврейский дом, а солдаты продолжали вести нас дальше по городу. Приближаясь к базару, солдаты нас заставили петь солдатскую песню «Чубарики». Нас нагнали: Ковалюк (он, как я потом узнал, получил за наше освобождение от еврейской [общины выкуп] [...][173]

VI.[174]

VII.

Показание Бордянского Переца Мойсеева, 30 лет, красильщика.

Перевод с еврейского.

Не помню точно дня, но это было на Пасху. Струк со всей своей бандой был тогда в нашем местечке, где они буйствовали, грабили, избивали и взимали контрибуции. Утром ко мне зашли несколько бандитов, вооруженных нагайками и ружьями и произвели строгий обыск. По-видимому, кто-то указал им, что у меня в доме хранится какой-то «очень страшный предмет». Порывшись в куче тряпок, лежавших у меня, они ухватились за пестро выкрашенное полотно и с удовольствием крикнули: «Вот оно-то!» Это был кусок театрального занавеса, купленного мною недавно, чтобы перекрасить его и пошить что-нибудь для продажи. Сильно взбудораженные солдаты стали горячиться, что евреи позволяют себе уж слишком много, оскверняют христианские святыни, выкалывают святым глаза и т.д. И в доказательство, вот они у еврея среди тряпья нашли священную ризу. Угостив меня при этом побоями, солдаты окутали меня в ризу и вывели в таком виде на базар. День был воскресный. Базар был полон крестьян. Один из солдат, ведших меня, выступил с зажигательной речью против евреев и кричал, что единственный способ избавления от еврейского засилья — перебить всех евреев и бросить их в реку. И, тыкая пальцем в меня, завернутого в пестрое полотно, он закончил: «Вот доказательство, до чего уж дошла еврейская наглость».

Крестьяне осмотрели меня с любопытством со всех сторон, щупали полотно и смотрели его на солнце, вытягивали по одной нитке и крутили. Крестьяне все пришли к единогласному решению, что это не риза, а просто «комендиантская штука». Солдаты употребили все свое ораторское искусство, дабы переубедить крестьян. Но старания и доводы были тщетны. Крестьяне остались при своем: «Это не риза». Возможно, что до известной степени сыграли тут роль мои хорошие отношения с крестьянами. В качестве красильщика я всегда умел приноровиться к крестьянскому вкусу, в особенности крестьянские бабы приходили всегда в восторг от моей работы.

Солдаты все-таки заупрямились: «Это риза». И повели меня в штаб. Там я был арестован, мне объявили, что будет произведено следствие, а потом будет суд с участием самого Струка. Мое положение было тяжелое. Я знал, чем у нас, как и в других еврейских поселениях, кончались обычно такие следствия. Каждое такое следствие неминуемо влекло за собой смертный приговор. Вообще, по производившимся приготовлениям к следствию, по отдельным словам и замечаниям солдат, бдительно охранявших меня, было видно, что они собираются раздуть мое дело в торжественно-религиозный процесс. Но моим родным в городе удалось без особого труда привлечь за 500 руб. на мою сторону судью, долженствовавшего меня судить. Еще за день до следствия и суда судья мне объявил, что я буду освобожден. Так и было. На следующий день меня допрашивали в присутствии Струка, Кравченко и т.д. «Судья» превратил все дело в шутку, и меня освободили под условием, что я устрою для всех старших богатый обед с напитками в изобилии. Обед мне обошелся в 3 тыс. руб. Кроме того, сам Струк взял на свою долю две тыс. руб. чистоганом.

ГА РФ. Ф. Р-1318. Оп. 24. Д. 17. Л. 134-137 об. Копия.

№ 27. Выписка из дневника казенного раввина Д.Б. Лучинского о грабежах и убийствах еврейского населения в м. Богуслав Каневского уезда Киевской губ. в апреле-мае 1919 г.{89} Не ранее 29 августа 1919 г.[175]

Из м. Россавы проехала депутация из евреев в Богуслав с просьбой к командному составу о том, что какие-то банды грозят еврейскому населению. Комиссар, политком, кстати еврей, [взял] с собою несколько кавалеристов и отправился туда. По какому-то недоразумению (до сих пор не выясненному достаточно) их там приняли за бандитов: крестьяне с. Зеленок против них вооружились и убили политкома, и вот, в отместку на эту жертву, командный состав отправил целый карательный отряд. Но, может, подумаете, против крестьян с. Зеленок? Нет, они прямо приехали в Россаву и перекололи около 30 молодых евреев (следует прибавить, что среди карательного отряда были евреи).

М. Богуслав. Все евреи попрятались, а банды повстанцев ходили из дома в дом: грабили, уничтожали, избивали, калечили. Следует, однако, прибавить, что как ни велико было чувство мщения и ненависти к евреям, но погром не носил ожесточенного характера и не вылился в форму поголовного убийства или резни. Объясняется это или тем, что во главе этих повстанцев стояли более или менее интеллигентные, как Пирховка, который имел массу друзей среди евреев и многим был лично обязан, или тем, что удалось всем свою злобу вылить на красноармейцев, которых они застали врасплох, усеяли их костями все Мисайловские поля, или же тем, что спешили через местечко к железной дороге, чтобы разобрать полотно железной дороги и отрезать путь отступающим и вместе с тем помешать прибытию войск на помощь этим, — все это трудно теперь уяснить. Но, как бы там ни было, местечко отделалось, сравнительно с другими местностями, довольно счастливо. Правда, показательно: не было ни одного дома, где повстанцы не обходили бы. Но, большей частью, от них откупались деньгами и даже мелкими суммами, и только в двух-трех десятках домов они произвели разгромы (и с большим ожесточением), сопровождавшиеся зверскими поранениями. В некоторых из этих домов повстанцы вылили свою злобу за то, что возле них стояли пулеметы — большевистские. Некоторых владельцев подозревали, что дети их были большевиками. Были, правда, некоторые убийства и поранения: во-первых, немногочисленные, и, во-вторых, их следует отнести к разряду случайностей. Так были убиты Толстонов и Каганский и были поранены Сквирские и другие, схватившие от испуга дуло ружья или шашки при угрозах и вымогательствах.

Погром начался 4 апреля, продолжался он сравнительно недолго, около одних суток, но очень интенсивно. Повстанцы, как я уже сказал, спешили укрепить за собою завоевания и потому не успели пограбить много вещей и товаров. Но это уже сделало местное христианское население и многочисленная прислуга, служившая у евреев. Были арестованы отец и два сына Циделковские, и все трое на главной улице, на тротуаре, близ квартиры коменданта, среди бела дня, были зверски застрелены и таким путем — еще девять евреев. Характерно одно зверское убийство еврея Миндича, двадцати девяти лет: он участвовал в совдепе и был в самых близких отношениях с Пирховкой, с которым провел несколько лет в ссылке. Когда его арестовали, атаман распорядился его освободить. Но в тот же день вечером неизвестные ворвались к нему на квартиру и повели будто в штаб, а по дороге зарубили его шашками.

Между тем надвигалась ночь, и повстанцы совместно с мещанами начали работать свое сатанинское дело. Все магазины были взломаны, и товары стали увозиться в село. Так поработали они всю ночь и последующее утро, когда уже явились главари повстанцев в местечко. Один из последних, Ляшенко, очень суровый и жестокий, собрал несколько евреев в мещанскую управу и предъявил им ультиматум: немедленно представить ему список всех семейств коммунистов и красноармейцев-евреев и выдать ему несколько сот ружей, или же в местечке не останется камня на камне. Понятно, что ружей у евреев не было, а фамилии семейств красноармейцев не были известны собравшимся, не говоря уже о том, что это было бы подлое предательство, т.к. красноармейцы были невинны, и, тем более, что подобное требование к мещанам-христианам не было предъявлено.

Никакие просьбы, мольбы и клятвы со стороны евреев не помогли, и все разошлись по домам с разбитым сердцем, как приговоренные к казни. Повстанцы тем временем, как голодные звери, рыскали по еврейским жилищам и грабили. В одном доме будто нашли две бомбы и, уведя хозяина в штаб, по дороге расстреляли его. Из одного еврейского дома послышались отчаянные крики, и на помощь появился какой-то, и, застигнув грабителей в доме, застрелил одного из них насмерть и удалился. Сейчас распространился по всему местечку слух, что евреи убили повстанца. Евреи же подумали, что это провокация, и всех охватил смертельный ужас. В действительности оказалось следующее: атаман 3-й селянской повстанческой дивизии Дьяченко, очевидно, большой сторонник порядка и дисциплины, как видно из его указа № 1 от 14 мая[176], случайно проходя мимо дома, откуда послышались крики, застав там грабителей, одного из них застрелил. Товарищи убитого, не принадлежавшие дивизии Дьяченко, пригрозили за это расправиться с ним. Он бежал в ближайшее село, где квартировала часть его дивизии. Тем временем повстанцы — в отместку ли за своего товарища убитого или же по ранее задуманному плану — принялись жечь местечко. Несколько поджигателей ворвались внутрь большой синагоги и разложили там огонь. Трехэтажное деревянное здание запылало, и отсюда огонь перебросился на ближайшие строения. Тушить было некому. Почти все владельцы построек были вне местечка — прятались. Те немногочисленные евреи, которые с самопожертвованием принялись было отстаивать какой-либо дом или магазин, или свитки Торы из молитвенных домов, были разогнаны выстрелами повстанцев. Причем был пущен слух, что коммунисты-евреи хранили в синагоге патроны, и тому подобные провокации.

Христианское население тем временем не дремало, и целыми повозками увозили они всякого рода товары из горевших, а также из уцелевших магазинов. В результате пострадало несколько крупных квартир центральной части местечка, в которой выгорели дотла: большая синагога, с примыкавшими к ней пятью молитвенными домами, со всей утварью и 80 свитками Торы, около 50 жилищных квартир и около 100 лавок, магазинов и складов со всеми товарами и прочее.

[Пришли белые.]

Офицер, явившийся в местечко, предложивший устроить войскам встречу, сделал эту, очевидно, провокацию с намерением, дабы выявить всех попрятавшихся евреев на улицу, в магазины, чтобы легче было с ними расправиться. И действительно, прибывший вслед за офицером со ст. Мироновка крупный отряд 2-й Терской пластунской бригады^{90} принялся сейчас грабить, убивать всех евреев, попавшихся на улице или в квартирах, не щадя ни пола, ни возраста. Христиане добавили, будто бы есть приказ истреблять всех евреев. К счастью, топографическое положение Богуслава, изобилующего многочисленными ярами, оврагами и окруженного со всех сторон густым лесом, послужило для евреев спасением. Все оставили квартиры и попрятались где кто мог. Не успевших бежать или спрятаться постигла жестокая расправа. Христианское население в громадном большинстве отказалось приютить бежавших, мотивируя свой отказ тем, что есть приказ, грозящий расстрелом всем тем, у кого будут обнаружены евреи. Может быть, что многие из них искренне верили в существование такого приказа, потому что некоторые темные элементы действительно распространяли слух о таком приказе. Факт тот, что евреев никто не пустил на порог, а те честные благомыслящие из христиан, которые из чувства сожаления или бывшие с некоторыми евреями в таких отношениях, что нельзя было им отказать в приюте, просто с большим самопожертвованием решились приютить у себя евреев.

В результате оказалось, что в этот день, т.е. 15 (28) августа, казаками было убито около 20 евреев. Из них четверо были повешены, несколько расстреляны, а большинство зарублено шашками. По рассказам испытавших на себе горькую участь быть в руках этих зверей можно судить, что угроза «повесить» была любимейшим словом у последних для вынуждения выдать спрятанные деньги и ценности. Действительно, многие выкупились крупными суммами в тот момент, когда петля уже была на шее. В одной комнате они застали двух евреев, из которых один, Вайсман, стоя на стуле с петлей на шее, выкупился за очень крупную сумму, а другой, Чижевский, не имевший денег, был повешен. Но все-таки нельзя сказать, что только жадность к деньгам руководила ими. Кровожадность их выявлялась в таких случаях, где они не могли ждать ни одной копейки. Они, например, встретили на улице полунагого, босого, психически больного еврея Гдалия, который одним своим внешним видом мог внушить, что денег и ценностей нигде нет, а они все-таки его повесили. Таких примеров было несколько.

[172] Опущен рассказ Х.М. Бень (раздел III) о постое струковцев в ее доме.

[173] Продолжение документа в деле не выявлено.

[174] Раздел VI в деле не выявлен.

[175] Датируется по содержанию документа.

[176] Указ в деле отсутствует.