Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда 24 марта вечером началось наступление на Житомир большевиков, то в городе стали распространяться слухи, что если большевики займут вновь город, то «жиды вырежут всех христиан». Под влиянием этих слухов на фронт для отражения большевиков отправилась масса христиан. На фронт отправилась большая часть чиновников, много учащихся и чуть ли не все мужское население Малеванки и Врангелевки, где живут все бандиты и погромщики. Среди отправившихся на фронт вместе с петлюровскими солдатами были многие ярые противники украинской власти, пошедшие только потому, что они серьезно верили, что «жиды вырежут всех христиан». Среди лиц, серьезно веривших в это, были люди с университетским образованием, были члены суда и товарищ прокурора. Благодаря выступлению не военных наступление большевиков было в тот же день отражено.

Многие христиане, не отправившиеся на фронт, как только распространились слухи о наступлении большевиков, стали собирать котомки и отправились куда глаза глядят. Интеллигентные христиане стали обращаться к евреям с просьбой их прятать, поменявшись ролями. Когда наступление большевиков было отражено, началось обратное возвращение христиан в город с котомками. Словом повторилось то самое, что было с евреями. При вторичном наступлении большевиков на Житомир, закончившегося на этот раз взятием города, многие христиане на этот раз также ушли из города с петлюровскими войсками только потому, что по городу также распространились те же провокационные слухи о том, что евреи хотят вырезать всех христиан. Но число ушедших на этот раз было меньше ушедших в первый раз.

25 марта, когда налеты на еврейские квартиры еще продолжались, был опубликован приказ за подписью осадного коменданта Возного. В приказе этом между прочим говорилось: «Ввиду установления спокойствия предлагаю (“пропоную”) населению, в особенности еврейскому, не прятаться по дворам, а выходить на улицу». Гласный Городской думы Прокудин накануне издания этого объявления убеждал Возного исключить указанный пункт объявления, доказывая ему, что нельзя евреям выходить на улицу, когда жизнь их еще подвергается опасности, и что такого рода предложение равносильно своего рода провокации. Тем не менее Возный оставил цитированные слова. Одновременно Возный, а вслед за ним ряд других лиц, в том числе и Богацкий, издали приказ, в котором всем домовым комитетам предлагалось сообщить сведения о всех лицах, оставивших город одновременно с советскими войсками. Эти приказы также вызывали в городе большую тревогу, так как родственники ушедших, не имевших ничего общего с большевиками, стали опасаться, что всех ушедших причислят к большевикам.

Второй погром в Житомире был учинен главным образом солдатами-петлюровцами. Но в нем принимали участие, несомненно, и многие местные жители. Зарегистрированы случаи, когда лица у грабителей были вымазаны сажей, очевидно, чтобы их впоследствии не узнали. Сплошь и рядом [в качестве] грабителей приходили в еврейские квартиры подростки, дворники и прислуги. Приняли участие в погроме и некоторые чиновники. По крайней мере имеются данные о том, что при ограблении некоторых квартир в числе погромщиков были чиновники. Большинство убитых — люди несостоятельные. Объясняется это тем, что более или менее состоятельным людям, у которых были деньги, удавалось спасти свою жизнь при помощи денег. Вообще среди пострадавших подавляющее большинство — беднота или люди среднего достатка. Был случай, когда семидесятичетырехлетнего старика убили только потому, что у него оказалось при себе только 18 руб., а грабители требовали у него 1 тыс., каковых денег у него вообще никогда не бывало.

После погрома в официальном бюллетене Губерниального[156] информационного бюро появилось сообщение о том, что одновременно с регулярными петлюровскими войсками в Житомир вступил 22 марта отряд селян-повстанцев Черняховской вол[ости]. Речь идет об отряде, организованном в Черняхове по инициативе Соколовского. Воззвания об организации этого отряда носили погромный характер. В них говорилось, что в отряд должен записываться всякий, кто не хочет стать «жидовским наймитом». Воззвания печатались в Волынской губернской типографии. Когда волынскому губернскому комиссару был представлен экземпляр такого воззвания, он запросил зав. губернской типографией, кто дал разрешение на печатание этих воззваний, то тот ответил, что такого разрешения никто не давал, и что я полагал, что разрешения на печатание этих воззваний не требуется; так как оно исходит от военных властей. Во время пребывания в Житомире петлюровцев в земской типографии печатались еще более погромные воззвания. Тогда были прямые призывы «бить жидов». Экземпляры такого воззвания имеются в коллегии бывших членов Трудового конгресса. Отношение христиан к погрому было различно. Многие христиане спасли жизнь евреям. Но были случаи, когда люди даже сравнительно культурные не только отказывались пускать к себе в квартиру еврея из чувства страха, но с чувством удовлетворения наблюдали картину погрома, а когда к городу приближались большевики, агитировали за борьбу с жидами, произнося речи резко погромного характера. После погрома многие стали уверять, что происшедшее это в сущности не погром, а военные действия, так как в петлюровские войска будто стреляли из еврейских домов. В действительности же ничего подобного не было. Но характерно, что такого рода версии приходилось слушать даже от лица судебного ведомства. Ничего удивительного в этом, впрочем, нет, если иметь в виду, что председателем житомирского окружного суда является некто иной, как граф Паценко-Развадовский, подписавший знаменитый по делу Бейлиса акт (тогда он был товарищем прокурора).

Антисемитское настроение, созданное в Житомире во время погрома, не улеглось еще до сих пор. Даже продовольственная помощь голодающим жертвам погрома не могла оказаться в первые дни после погрома открыто, и общественным деятелям-христианам пришлось создать для оказания помощи буквально умиравшим с голода в своих квартирах евреям полулегальную организацию.

Для разбора дел о большевиках был образован в Житомире Чрезвычайный суд. По делам о большевиках занимался и политический отдел, а затем к их семьям являлись какие-то офицеры, выражавшие готовность освободить арестованных за деньги. Многие не решались не давать денег, опасаясь, что иначе арестованные будут расстреляны или на квартиру будет совершен налет. Находились ли эти офицеры в каком-нибудь соглашении с чинами политического отдела, пока не установлено. Но, во всяком случае, в политическом отделе пришлось выслушивать очень странные вещи. Например, одной просительнице завед[ующий] политическим отделом Трофименко, когда та отказалась сознаться, что ее брат будто бы служил в Чрезвычайке, чего в действительности не было, заметил: «Если бы вам всыпали 5 розог, то вы бы сознались».

Когда губернский комиссар получил от коллегии членов Трудового конгресса сведения, достоверность которых не подлежит сомнению, то он сам пришел в ужас, но сделать что-нибудь был бессилен, потому что фактически власть находилась в руках военных, среди которых имелись несомненные русские черносотенцы, примазавшиеся по тем или иным причинам к петлюровскому движению. Так, упомянутый полковник Петров, бывший в Житомире начальником гарнизона, говорил нескольким общественным деятелям: «До 1 марта 1917 г. я был верным слугой царя, но после 1 марта я понял, что заблуждаюсь, и стал социалистом». Таких новоявленных «социалистов» было среди военных, стоявших во главе власти в Житомире, немало...

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 17. Л. 86-92. Копия.

№ 22. Доклад уполномоченного ЦК помощи пострадавшим от погромов И.С. Брауде о погромах на пароходах, учиненных отрядами Струка и Клименко в апреле 1919 г. Не ранее 1 июня 1919 г.[157]

Район действий банд Струка^{75}.

Утопления в Днепре.

Из материалов уполномоченного И.С. Браудо^{76}.

1. Пароход «Барон Гинзбург» (Утоплено 40 евреев).

Показание Шифры Шкловской, 40 лет, вдовы, торговки, единственной уцелевшей.

Перевод с еврейского.

7 апреля я села в Киеве на пароход «Барон Гинзбург». Пароход должен был отправиться в д. Суховчи с сахаром. Его арендовали 3 сухочовских еврея, которые уже от себя взяли пассажиров. По правде говоря, я села на пароход заспанной, измученной и не осмотрелась, кто и сколько пассажиров с нами ехало. Я забралась в угол и дремала. Проснулась я от шума. Евреи были ужасно встревожены и перепуганы. «Что делать, стреляют». И действительно, я услышала ружейную трескотню и удары пуль, пробивших стенки парохода. Я вся содрогнулась и растерялась. Все несчастье, что произошло после, не сохранилось почти в моей памяти. Я все видела, слышала и делала, как в летаргическом сне. Я еле вспоминаю, как пароход причалил к берегу и как к нам ворвались 5-6 озверевших бандитов с ружьями, начали стучать ногами о пол и командовать: «Евреи — отдельно, русские — отдельно». Русские пассажиры отошли в сторону. Раздалась новая команда: «Женщины — отдельно». Мужчин вывели, должно быть, на палубу. Нас осталось, как кажется, трое женщин, под конвоем нескольких бандитов. Продолжалось очень недолго, и бандиты с палубы вернулись за нами. Нас вытащили на палубу. Мы начали рыдать, теряли сознание. Бандиты взялись сперва за престарелую женщину и бросили ее в реку, как была, в одежде. Потом они бросили меня. Я лишилась чувств. Не знаю, как я доплыла до берега. Надо думать, что меня понесло течением, и я нащупала руками болотистую землю. Я вскарабкалась на болотистый островок, заросший прутьями. Сколько я там лежала — не знаю. Когда я пришла немного в себя и начала осматриваться, я увидела, что на другом берегу реки происходит что-то необычное: стреляли, шумели, кричали. Я глубже забралась в тростник и осталась лежать. Одежда прилипла к телу, все члены окоченели, во рту пересохло. Я так пролежала два дня и две ночи. На третий день, на рассвете, я заметила лодку с двумя крестьянами. Я поняла, что, лежа тут, я все равно погибну и решила попросить мужиков, чтобы они меня перевезли на другой берег. Мужики согласились и перевезли меня до села Межигорья. Я вошла в коридор женского монастыря и спряталась под ступеньками. Сколько я там пролежала — не знаю. Когда раскрыла глаза я увидела возле себя сестру милосердия, которая меня приводила в чувство. Она отнеслась ко мне с большим состраданием, забрала меня в свою келью, дала мне теплое молоко, сняла с меня одежду и высушила ее, посадила у печки, гладила мою голову и утешала с большой сердечностью. Она меня продержала у себя несколько часов. После этого велела мне уйти, потому что из-за меня монастырь может постичь несчастье. Я ушла, но идти в деревню побоялась. Я пряталась в монастырском дворе, в хлеве для свиней — хлев был пустой. Я лежала на сырой, грязной земле. Но и тут недолго продолжался мой покой. Мужик привез свиней. Он меня не обидел, отнесся ко мне сочувственно, но попросил уйти отсюда, потому что боится. Такие мытарства испытывала я в течение 5-6 дней. Из хлева в хлев, из одной дыры в другую; питалась — сама не знаю чем, а если знаю, то не могу этого назвать. И таким-то образом я спаслась. В деревне все время стоял сплошной гул от бандитов. Стреляли, орали, играли на гармошках и до глубокой ночи пели веселые песенки.

За неграмотную подписала Хася Карпиравская.

2. Пароход «Козак» (Утоплено 54 еврея).

Показание Могилевича Бера Боруховича, 39 лет, резника^{77}.

Перевод с еврейского.

7 апреля, в день православного праздника Благовещения — я выехал на пароходе «Козак» из Киева в Чернобыль. На пароходе ехало 15 знакомых евреев и около 20 русских. Уже тогда носились слухи, что на дороге появились вооруженные бандиты, но мы себя чувствовали на пароходе довольно спокойно, так как с нами ехало 15 красноармейцев с пулеметом и целым ящиком ружей и пуль. Подъезжая к Межигорью, наш пароход был обстрелян.

Чернобыльский военрук, ехавший на нашем пароходе, вышел на палубу и заметил, как оттуда махают белым флагом. Он был уверен, что это военный сигнал для ревизии парохода, и велел капитану причалить к берегу. Когда пароход пристал, вбежали 6-8 молодых крестьян, вооруженных — кто ружьем, кто палкой, одетых в полушубки. Они скомандовали, держа ружья наготове: «Русские в сторону, а все евреи поднимите руки». Русские пассажиры и солдаты сейчас же отделились от нас, а мы, евреи, были тут же обнаружены бандитами. Нас обыскали, при этом рвали с нас платье и щипали. Забрали все ценные вещи, имевшиеся при нас: деньги, часы и т.п. У женщин сняли даже серьги с ушей. Пришло еще несколько крестьян, одетых и вооруженных по-деревенски, выставили нас по два и выгоняли на берег. Мы там застали почти все еврейское население с. Петровичи, стар и млад, девушек и женщин с детьми на руках. Нас согнали всех вместе. От петровических евреев мы узнали, что утопили всех евреев, ехавших на пароходе «Барон Гинзбург». Петровических евреев арестовали всех ночью и только что привели сюда на берег, чтобы их тоже утопить. Они рассказали, что вечером собрался крестьянский сход для обсуждения, что делать с евреями. Старые крестьяне, часто бывавшие в еврейских домах и выросшие вместе с евреями, высказались на сходе, что село не может взять на себя такого греха; чтобы евреев только выгнали из села и то, что им суждено — пусть случится с ними подальше от наших глаз. Но молодые крестьяне настаивали, что теперь подходящее время и нельзя откладывать, нельзя выпускать евреев из рук. Теперь топят и убивают евреев по всей Украине, и Петровичи не должны отставать. На берегу нас держали некоторое время, а потом погнали в деревню. Мы пробовали спрашивать у бандитов, куда нас ведут. В ответ на это последовали побои, велели молчать и процедили сквозь зубы: «На следствие». Привели нас в гостиницу, принадлежащую женскому монастырю. Было еще рано, часов 6-7. Нас всех заперли в одной комнате и закрыли ставни. Скоро к нам явились вооруженные бандиты и много пожилых петровических крестьян. Нас снова обыскали и сняли с нас все, что им понравилось. Немного позже пришла новая банда и повторила то же самое, а после нее — третья. Так продолжалось в течение двух часов, пока мы не остались в одном белье, а некоторые из нас, которые имели несчастье носить на себе хорошее белье — остались совсем голые. Среди приходящих крестьян было много хороших знакомых петровических евреев. Последние стали просить своих знакомых крестьян, чтобы они их спасли. Вместо ответа — они искали глазами, что бы еще имеющее ценность с них стащить. Среди наших посетителей были и такие, которые горячились: «Жиды-коммунисты, вы превращаете наши святые лавры в конюшни. Вы убиваете в Киеве наших братьев, мы вас будем мучить точно так же, как вы обходитесь с нашими». Заходили и такие, которые с особым смаком рассказывали, как всюду режут евреев, выкалывают им глаза, женщинам отрезают груди и т.д. Мы понимали, что погибли. Мы лежали тихо, без слов, на земле. У женщин даже иссякли слезы, только изредка, бывало, ребенок заплачет, попросит есть. Днем привели к нам еще 13 евреев, которых задержали на реке в лодке, и еврейского коммунистического агитатора Шаповала, который ехал с нами из Киева и был снят с парохода вместе с красноармейцами. Шаповала привел человек средних лет, здоровый, одетый в красной военной форме. Как я после узнал, это был главарь банды Клименко^{78}. Шаповал нам передал по секрету, что с этим человеком можно столковаться и откупиться деньгами. Мы припали к его ногам, обнимали, целовали, умоляли подарить нам жизнь, обещали ему золотые горы. Он на нас холодно посмотрел: «Дайте 30 тыс. руб.». Петровические евреи его умоляли: «Выпустите двух из нас в деревню, и мы вам принесем требуемые деньги». — «60 тыс. руб.», — последовал ответ. — «Даже сто тыс., держите наших жен и детей в качестве заложников, пустите нас в деревню, мы вам принесем».

Клименко ушел, сказав, что позже зайдет. За это время заходили и уходили крестьяне и, находя голых людей, с которых нечего больше брать, скверно ругались. Клименко вернулся. Мы снова почувствовали надежду на спасение, целовали его сапоги и умоляли: «Отпусти двоих из нас в деревню и они принесут деньги». Клименко выслушал рыдания, милостиво принял поцелуи и потребовал уже 900 тыс. руб. Мы ему обещали. Он тут же одумался, чтобы мы ему указали адреса, и он уже сам получит деньги. Мы назвали несколько имен, и он ушел. День длился бесконечно. Наступила ночь. Клименко не возвращался. Для нас стало ясно, что мы пропали. Мы молились Богу, прочли «Видуй» (предсмертную исповедь), попрощались друг с другом и забились в угол, отдавшись каждый своим последним думам. Я нашел блокнот с карандашом, и мы начали писать завещания. Для всех не хватило бумаги, и очень многие вырезали свои имена на стенах монастырской гостиницы. Завещания мы передали совсем развалившейся старухе-еврейке. Мы верили, что над нею сжалятся. Около часу ночи вошли 6 бандитов, отделили 17 чел. и велели им идти. Даже теперь мне еще трудно передать, что произошло. 17 чел. простились с нами и ушли. Через скважину ставни мы видели, что их ведут по направлению к реке. Прошло приблизительно с час. Бандиты вернулись и взяли вторую партию в 15 чел. Прошло еще некоторое время и бандиты пришли за остальными. Каждый держался со своими близкими и родственниками. Когда нас вывели — была уже глубокая ночь. Я шел вместе со своими двумя хорошими знакомыми. Мы решили погибнуть вместе. Нас привели обратно на пароход. Нас там продержали около получаса. Мы почувствовали, что пароход отходит от берега. Бандиты взяли одного из моих друзей и вывели его. Я хотел идти с ним, но меня отбросили вон. Через несколько минут прислушиваюсь, кругом тихо. Вдруг «плюх», как будто бросили бревно в реку. После вывели моего второго товарища. Через 2-3 минуты снова «плюх». Вывели и меня. Я был в порванных кальсонах, талес-котене (легкое обрядовое одеяние, носимое под сорочкой). Вели меня два солдата. Один из них сорвал с меня талес-котен. Я их целовал, умолял отдать мне его, я думал, может, это поможет, чтобы я был похоронен на еврейском кладбище. Но это не помогло. Меня привели на палубу. Солдаты уже схватили меня, но я закрыл глаза, крикнул: «Шма-Исроель» («Слушай, Израиль»)^{79} и бросился сам в воду. Волна меня отбросила под пароход. Пароход помчался дальше, а меня понесло течением. Я еще был при сознании и тянулся в левую сторону реки, к черниговскому берегу. Не имею представления, как долго я боролся с водой, какие силы меня понесли; мне представляется, что я ухватился в реке за пень, тянулся — сам не знаю куда. Меня уже совсем оставили силы, когда заметил, что я близок к берегу. Я выполз на берег, откачивался на песке, чтобы освободить свои внутренности от воды и немного согреться. Я пустился нагишом в холодную сырую ночь дальше в дорогу. Я заметил огонек и пустился туда. Ко мне подбежали два мужика с ружьями в руках, и испуганные, они велели мне остановиться. Я начал их умолять не задерживать меня, рассказал им, что я резник из близкого местечка, что в дороге на меня напали бандиты и обокрали. Мужики кликнули кого-то, показался человек, который меня спросил по-еврейски, кто я. Моей радости не было конца. Я назвался. Человек бросился мне на шею, это был мой добрый знакомый. Он переговорил с мужиками, с которыми вез вместе на продажу рыбу. Мне дали место в лодке, укрыли полушубком. Когда начало светать — мы отъехали в деревушку Страхолесье. Мы зашли в крестьянскую хатку. Мужик оказался довольно добродушным, глядел на меня и сочувственно качал головой, дал мне надеть старые лохмотья и позволил взобраться на печку согреться. Мне показалось, что моя жизнь уже вне опасности. Зашли 2 молодых мужика: «Что, тут жиды? Приказано вести в штаб. На этих днях должны вырезать и утопить всех жидов». Хозяин хаты начал их просить оставить нас в покое, потому что сам Бог нас спас и грех вмешиваться в его дела. Молодые колебались и присели. Мужик выпустил нас через окно второй комнаты и приказал быстро удирать. Мы пустились в рощу, оттуда в болотистую местность, куда обычно люди не ходят. Мы до пояса шагали по болоту и воде, ища места, где нет и следа человеческой жизни. Часто мы прятались в рощах, когда замечали вооруженных людей. Еще очень многое нам пришлось пережить. Но в конце концов добрались до какой-то фабрики, где русские рабочие нас немного одели, согрели, дали поесть и достали подводу, на которой мы и приехали в Киев. Там я заболел и пролежал довольно продолжительное время. Вспоминаю, что в гостинице я нашел записку, адресованную петровичскому старосте «не откладывая, представить сегодня всех евреев деревни». Подписано было Лазаренко.

Бер Борухов Могилевич, резник [из] Чернобыля.

Страхолесье лежит в 6 верстах от д. Печки. Там жили 9 еврейских семейств. Село состоит приблизительно из 300 хат. Большинство евреев — ремесленники. Отношения между евреями и крестьянами были настолько хороши, что Страхолесье славилось своим юдофильством. Страхолесье не дало добровольцев в банду Струка. При струковской власти крестьяне начали уже придираться к евреям. Теперь крестьяне отрезвились.

Д[еревня] Печки Радомысльского уезда.

Показание Шимон Лейба Рабиновича, 42 лет, рыботорговца.

Перевод с еврейского.

20 марта, когда началась навигация, пришли в Печки 20 струковцев. Они были назначены охранять реку: может, пройдут пароходы и тогда, как сами солдаты выразились, «будут золотые браслеты, часы и хорошие сапоги». 10 чел. расквартировались по деревне. Остаток дня и ночь прошли спокойно. На следующий день, рано утром, зашли ко мне два вооруженных струковца и приказали мне идти с ними. На мой вопрос, куда меня ведут, они ответили: «В штаб к Струку». Я пошел с ними. По дороге бандиты задержали еще 3 евреев и повели нас по направлению к Горностайполю. Когда мы вышли из дому, солдаты стали требовать денег. Получив сравнительно небольшую сумму, солдаты нас отпустили. Мы вернулись в деревню. Там меня встретил струковец и крикнул мне: «Ты еврей. Коммуны вам захотелось. Вы найдете ее в воде или под землей». Я стал ему возражать. Вокруг нас собрались крестьяне. Солдат оказался недалеким, ему нечего было отвечать на мои доводы, и крестьяне смотрели на него с иронией. Солдат отпустил меня и ушел (как я после узнал, этот бандит был еврей по фамилии Ороский, из д. Городище; никто не знает, чем он раньше занимался). В тот же вечер бандиты согнали всех местных евреев — стариков и женщин и, показывая пулемет, потребовали контрибуцию в 4 тыс. руб. Начали с ними торговаться и сошлись на 1800 руб. Стало спокойно. 23 марта началась стрельба: большевистский отряд начал наступать из Остра на струковцев. Евреи оставили деревню и кое-как попрятались в окружности. Струковцы победили и вновь остались единственными властителями во всей округе. Через 3 дня евреи вернулись в деревню. Их дома были окончательно разгромлены. У меня в квартире были выбиты окна и двери, все хозяйство исчезло. Как я узнал, струковцы только сделали начало: все вещи были забраны местными крестьянами. Я начал настойчиво требовать, чтобы крестьяне вернули мне награбленное: это помогло. Крестьяне испугались (в тот день не было струковцев в деревне) и начали понемногу сносить мою домашнюю утварь. Мне говорили, что мой сосед забрал мои перины и подушки. Я к нему зашел с требованием, чтоб он мне отдал постель. Он напал на меня зверем: как я осмеливаюсь требовать у него, старосты деревни, он меня арестует и передаст струковцам в руки в качестве коммуниста. Я увидел, что произошла какая-то перемена в моем соседе. Он был всегда спокойный, своеобразно совестливый, со мной был всегда добр. Я понял, что мне нельзя дольше оставаться в деревне, я должен отсюда выбраться, дабы спасти жизнь. Я вышел из дому и медленно, как на прогулку, дабы не заметили моей затеи, начал выбираться из села. По дороге я завязывал разговор с крестьянами, шутил. Я чувствовал по поведению крестьян, что со мной должно тут что-нибудь случиться. Я на минутку зашел к мужику в хату. Через пару минут вслед за мной вбежал староста с ружьем в руке: «Ага, ты тут — я тебя сейчас застрелю, ты хочешь удрать». Я как-нибудь унял старосту словами и успокоил его. Он ушел и приказал мне ждать десятников, за которыми он послал. Я снова незаметно вышел из хаты и, крадучись, через заборы, утопая по горло в воде, добрался до реки, а оттуда переправился на лодке в Остер. Как я узнал, пришли струковцы на следующий день в деревню. Они вывели все тамошнее еврейское население, стар и млад, на поле. Потребовали денег. Кто имел при себе деньги — откупился, получил еще вдобавок побои и был раздет (всех раздели и оставили в одном нижнем белье). Мой отец, 75-летний старик, не имел при себе денег и его убили тут же у всех евреев на глазах. Теперь никого не осталось из евреев. Крестьяне относятся к нам, когда их посещаем, довольно дружески. Староста, хотевший меня застрелить, попросил у меня извинения и говорил, что сам не знает, что с ним тогда было.

[156] Так в тексте; следует: Губернского.

[157] Датируется по содержанию документа.