Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шимон Лейба Рабинович.

С[ело] Ороны Киевской губ.

Показание Маковской Баси Ицхоковны, 45 лет, замужней, красильщицы.

Перевод с еврейского.

Наше село выставило много струковцев. Никогда тут не было никаких трений между евреями и крестьянами. Евреи тут живут давным-давно и хорошо ужились с крестьянами. Когда банды Струка появились в нашем районе, переменилось и в нашем селе отношение к евреям. Струковцы из села так же, как и их товарищи, при каждом удобном случае приходили сюда. Они приносили с собой ненависть и злобу к евреям. Крестьяне стали прислушиваться к их словам. Отношение крестьян к евреям изо дня в день становилось все хуже и враждебнее. Они стали находить, что евреи тут лишние и мешают свободному житью. Каждый раз, когда струковцы приходили в деревню, крестьяне им указывали, у кого из евреев что можно требовать. Часто они посылали струковцев забирать в еврейских лавках или в домашнем хозяйстве что-нибудь подходящее для них — крестьян. В короткое время исчезло из еврейских домов много добра, одежды, денег. Я подробно не перечислю всего, что произошло с нами за это время, как у нас забрали все деньги, сняли с нас сапоги и одежду, как нас били и угрожали смертью. Все это ничтожно по сравнению с тем, что произошло с нами после.

На Пасхе к нам пришло человек 10 бандитов. «Гости» очень нагло вели себя. Как только им повстречалось еврейское лицо — они беспощадно били. От крестьян мы узнали, что назавтра собираются устроить еврейскую резню. Тогда все евреи незаметно покинули местечко. Моему мужу было 93 г[ода], и я должна была искать для него подводу. Все мужики, к которым я обращалась за подводой, отказывались, мотивируя это тем, что «они получили строгий приказ евреев не возить». Я с мужем спрятались в одной бедной крестьянской хате. Ночью мне передали, что струковцы ушли. Я с мужем вернулись домой. Минут через 18 ворвались 10 бандитов и потребовали, чтобы мы им указали, где находятся наши сыновья — «коммунисты». Они начали нас бить. Старик отдал им последние 200 руб., и бандиты ушли. Дальше оставаться дома нельзя было, и мы решили снова где-нибудь спрятаться. Отойдя несколько шагов, мы заметили навстречу нам идущих струковцев. Мы хотели пробраться в сарай. Мне это удалось, старика они уже заметили и повели в ближайшую хату. Я слышала, как они требовали у старика, чтобы он выдал сыновей. Старик с раздражением ответил, чтоб оставили его в покое. Один из них выстрелил в него три раза. Старик упал мертвый. Другой солдат, разрубил ему уже мертвому голову и разрезал лицо. Они его раздели, забрали вещи и вышли из хаты. Я слышала, как они говорили между собой: «Надо найти его жену, она должна тут где-нибудь быть. Было бы хорошо запрячь ее, чтобы она отвезла мужа своего к реке, а потом мы и ее утопим». Я не знаю, откуда явились у меня силы и ловкость. Как только солдаты удалились, я начала пробираться через заборы, пока не добралась до конца деревни. Там я забралась в хлев, где и переночевала. Рано утром я вышла из хлева и пошла к одному очень хорошему знакомому крестьянину. Он сжалился надо мной, но боялся впустить меня к себе в хату. Он меня ввел в сарай с картофелем и запер на ключ. Я сарае я пробыла два дня. На третий день, когда бандиты ушли из деревни, мужик меня забрал в квартиру. Я упала в обморок, меня привели в чувство. Я несколько дней пролежала. Когда пришла в себя — я даже не посмотрела на свой дом и отправилась в Горностайполь. Двое из моих сыновей служат в Красной армии.

За неграмотную Басю Маковскую по ее просьбе подписался[158].

Ороны — село из 300-400 хат, в 8-ми верстах от Горностайполя. Жило там 4 еврейских семейства. Имя убитого 93-летнего старика — Бенцион Михэлев Ораник, похоронен на горностайпольском кладбище.

Деревня Карагод Киевской губ.

Перевод с еврейского.

Д. Карагод Радомысльского уезда в 14 верстах от Чернобыля состоит приблизительно из 300 крестьянских хат. Евреев жило там 15 семейств. Деревня лежит на пути из Чернобыля в Хабно. Карагодские евреи жили очень мирно с крестьянами. Когда банды Струка и Лазнюка начали оперировать в районе Чернобыль-Хабно-Иваньков — на голову карагодских евреев стали сыпаться бедствия, в результате чего все еврейские квартиры были разгромлены до основания, хозяйство разграблено или уничтожено. Местные крестьяне принимали в этом участие, а в лучшем случае относились равнодушно, глядели на подвиги бандитов. Крестьян последние не трогали совершенно. Как в целом ряде других сел струковского района — бандиты устроили в Карагоде для крестьян «дешевую распродажу» еврейского имущества за бесценок. О таких «распродажах» предварительно давали знать в села, и крестьяне одного села приходили за покупкой еврейских вещей другого села. Все карагодские евреи, как евреи других сел, покинули свое насиженное место и переселились на чужбину. В Чернобыле я случайно встретил 3 карагодских евреев. Должен заметить, что там еще сравнительно обошлось благополучно, так как не было человеческих жертв. Из трех евреев, допрошенных мною, один считался местным богачом. Он заблаговременно выехал из села. По дороге на него напали «солдаты», раздели его и оставили полунагим. Теперь он ходит оборванным, голодным и надеется на людскую милость, что не дадут ему умереть с голоду. Остальные два — один с завязанной головой, череп у него разбит. Временами он кричит нечеловеческим голосом от боли. Лицо его — сплошная посиневшая рана, из опухоли проглядывают глаза через узкие щели. Второй еврей смотрится лучше. У него левая рука поломана, и он ею не владеет. Я не мог их долго расспрашивать, мне было тяжело прислушиваться к их отрывочным хриплым словам, полным вздохов. Я просто не был в состоянии видеть слезы, тихо блуждавшие в седой бороде еврея.

Вот, вкратце, что они рассказывают:

Золотарь Нухим Аврумов, 41 г., женат, портной.

Начиная с декабря 1918 г. банды Струка посещали наше село без конца. Это были крестьяне соседних сел, в большинстве бывшие солдаты или просто подонки с очень дурной славой. Из нашего села тоже примкнуло к струковской банде несколько молодых крестьян, любивших хорошо пожить и имевших мало общего с хлебопашеством.

Когда струковские банды проходили недалеко от нас, группы их заходили в село погостить у своих и, попутно играя со своей винтовкой, выпотрошить еврейские карманы или унести у евреев какие-нибудь домашние вещи. Так продолжалось довольно долго, и мы свыклись с таким положением вещей.

10 апреля появились в селе семеро таких бандитов. Один из них зашел ко мне, когда я сидел за работой. В это время было у меня несколько крестьян, моих заказчиков. При входе солдаты обратились к крестьянам: «Заберите свое сукно, а если вы узнаете тут сукно других крестьян — захватите и его, потому что мы сейчас произведем тут «чистку». Крестьяне так и сделали и ушли. Бандиты потребовали у меня денег. Я сейчас же почувствовал по тону и по всему их поведению, что дело обстоит сейчас куда серьезнее, чем в предыдущие налеты, и отдал им всю наличность, бывшую при мне. Забрав деньги, они стали укладывать белье, одежду и домашние вещи, сколько только могли с собой утащить, и ушли. Я надеялся, что этим я уже отделался, но ошибся. Минут через десять вернулся один с приказанием старшего доставить меня к нему. Я пробовал откупиться деньгами. Солдат деньги забрал, а меня все-таки повел к старшему. Последний потребовал у меня 200 руб. У меня уже не было больше денег. Старший начал меня бить нагайкой и рукояткой револьвера. Я был окровавлен. Я начал его умолять, чтобы он разрешил мне сходить в село, где мне удастся одолжить у знакомого эту сумму. Старший согласился и самолично пошел со мной. По дороге мы встретили кучку крестьян. Бандит стал меня бить, приказал мне петь еврейские песни и плясать, становиться на колени и перекреститься. Я вынужден был все это выполнить. Крестьяне не вмешивались. Но зрелище было, по-видимому, не особенно им приятно, потому что они начали расходиться. Старший повел меня дальше. Встретив свою знакомую русскую девку, бандит велел мне повторить пляску, пение и прочее. Крестьяне, к которым я обратился, денег мне не ссудили. Побои сыпались на меня без конца. В одной хате, куда я зашел за деньгами, я застал местную еврейку, заплаканную, с синяками на оголенных руках. Вокруг нее стояли три бандита: что тут затем случилось — лишнее передать. С большим трудом мне удалось достать у одного крестьянского парня 200 руб. Солдат меня отпустил. Несколько дней я скрывался, а потом уехал в Чернобыль. Как мне сообщили, не осталось абсолютно ничего в моем доме и хозяйстве. Должен прибавить, что с меня сняли одежду и сапоги и заставили проделать «комедию» в одном белье и босиком.

Хатуцкий, Мойше Давидов, 40 лет, женат, лавочник.

Перевод с еврейского.

С появлением струковцев мне нечем было больше торговать в моей лавчонке. Товар был расхищен сбежавшимися бандитами, платившими мне за него сквернейшими ругательствами и побоями. Прятать товар куда-нибудь, зарывать его в землю — не помогало. Они не ленились рыскать всюду, и чем дольше продолжался обыск, тем больше побоев было нанесено мне и моей жене. Не помню, когда это было: ко мне зашли два солдата и начали требовать денег. Я им отдал две сотни рублей, бывших при мне. Они этим не удовлетворились и приказали мне идти с ними. Я знал, что это грозит мне большой опасностью потому, что было уже несколько подобных случаев. Евреи возвращались всегда с такими увечьями, что их трудно было узнать и передавали о страшных вещах. Я начал умолять солдат и предлагать им разные вещи. Но ничего не помогло. Меня начали бить, и я должен был идти. Солдаты привели меня к ручью и бросили в воду. Они хотели, по-видимому, меня утопить. Но вода была там очень мелка. Они швыряли меня во все стороны. Не помогает — я все-таки жив. Тогда они меня вывели за деревню и бросили в пруд, находящийся возле водочного завода. Тут смерть была уже неминуема. Но случайно проходили двое знакомых крестьян. Они заступились за меня, уверяя, что я «хороший жид». Ругаясь, солдаты оставили меня в покое.

Деревня Чинков.

Д. Чинков лежит в 25 верстах от Чернобыля, около 100 домов, жили там всего 2 еврейских семьи. Когда в деревне появились банды Струка и начали проявлять особое внимание к этим двум еврейским семьям (часто посещать, забирать все, что им нравилось, угрожать), одна из них покинула совсем село, а из второй остался старик (он надеялся, что его старость спасет его от опасности) с подростком лет 16-18, служившем на его мельнице. Парень этот — единственный свидетель того, что произошло в деревне. Он теперь лежит в Чернобыльской богадельне. По словам врачей, он серьезно болен. Он весь в бинтах, руками не в состоянии двигать. На одной руке — 4 раскрытые раны, на другой руке — один палец совсем оточен[159]. На голове у него несколько серьезных ран, нос сильно поврежден.

Вот что он рассказывает. К частым посещениям гостей со сквернейшими ругательствами мы стали привыкать. Посещения завершались получением небольших денежных сумм или вещей, не имеющих особенно большой ценности. Мой хозяин арендовал мельницу издавна и был в самых лучших отношениях с местными крестьянами. Он всегда надеялся, что крестьяне, с которыми он вырос вместе и постоянно общался, спасут его. Не могу сказать, что крестьяне подстрекали бандитов или сочувствовали им. Но они не сделали со своей стороны самого малейшего, чтобы предотвратить деяния бандитов. Достаточно было одного слова местного крестьянина (в этом убедились воочию), чтобы прекратить работу бандитов.

Не могу припомнить, в какой это день произошло. Зашел высокий здоровенный солдат с ружьем и потребовал денег. Старик сошелся с ним на 2 тыс. руб. Это была уже последняя наличность, имевшаяся у старика. Через два дня солдат пришел снова и потребовал уже 20 тыс. руб. На улице ждали еще три солдата. У стариков не было денег. Солдат пришел в ярость и, крикнув: «Проклятый жидовский коммунист», — ударил его так сильно обнаженной шашкой по голове, что старик упал тут же замертво, не издавши даже звука. Я стал было двигаться к двери. Солдат это заметил и ударил меня шашкой по голове. Я упал. Солдат позвал своих товарищей с улицы, и все они вместе начали рыскать по квартире и забирать все, что нравилось. Уходя из нашей квартиры, один бандит заметил, что я еще дышу. Он ударил меня шашкой еще несколько раз. Затем они подожгли сарай и дом. Я не потерял сознания. Когда я начал задыхаться от дыма, я хотел было выскочить через окно. Но меня заметили бандиты, и я должен был вернуться в дом. Сараи уже горели, и огонь начал проникать в дом. Я приблизился к окну: бандитов уже не было. Я вышел из дома по направлению к Чернобылю. Что дальше было — не знаю. Говорят, что крестьяне нашли меня по дороге и повезли в Чернобыль. Недавно привезли туда же обгорелые кости моего хозяина и похоронили.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 2. Д. 18. Л. 83-88 об. Копия.

№ 23. Обращение Ровенской еврейской общины к Головному атаману УНР С. Петлюре и Головному атаману Северной группы войск УНР В. Оскилко{80} о мерах по прекращению погромной агитации{81}. Не ранее 22 апреля 1919 г.[160]

Настоящий грозный момент, переживаемый еврейством на Украине вообще и еврейским населением города Ровно и его окрестностей в частности, заставляет нас, представителей еврейского демократического самоуправления, чтобы обратили внимание представителей демократической власти Украинской Народной Республики на нижеследующее:

1. За последние дни в г. Ровно и его окрестностях ведется темными элементами усиленная агитация, письменная и устная, с явной целью вызвать эксцессы и погромы против евреев.

2. По городу и по его окрестностям на столбах и в публичных местах, особенно среди войска, распространяется множество погромных прокламаций за подписями различных неведомых органов и групп, при том многие из них открыто призывают христиан к кровавой расправе с «жидами — врагами всего рода людского».

3. В различных частях города, особенно на базарах и людных улицах, появляются часто неведомые люди в солдатской форме, ведущие погромную агитацию, угрожающие отдельным евреям не только словесно, но и оружием, и наводящие панику на мирное население.

4. В официозном органе «Вильна Украина» печатаются часто компрометирующие еврейское население статьи и заметки, могущие вызвать у христиан злобу по отношению к еврейской нации. В подтверждение всего вышеизложенного прилагаем документальные доказательства и приводим ряд фактов, имевших место в городе Ровно за последние дни.

[158] Подпись отсутствует.

[159] Так в документе; имеется в виду: «отрезан».

[160] Датируется по содержанию. В самом документе датировка 26 марта 1919 г., по-видимому, указана неверно; в документе речь идет о событиях апреля 1919 г.