– Вообще-то вы должны мне не за час, а гораздо больше.
– В субботу, миссис Тарадаш. В субботу обязательно, я получу жалованье.
– Вы мне это уже говорили, мисс. Много раз говорили. Я не желаю больше ждать. Всего хорошего, мисс.
– Миссис Тарадаш, пожалуйста… Я обещаю вам…
– Мюлюа апи апи? – прощебетал Огден, заинтересовавшись жучком с зелеными усиками на стене.
Из дома послышался плач.
– Приходите, когда у вас будут деньги, – отрезала миссис Тарадаш и захлопнула дверь.
– Миссис Тарадаш… пожалуйста…
Хэдли еще немного постояла перед закрытой дверью. Потом взглянула на часы и резко развернулась, сжимая ручку малыша. Тот упирался. Жучок на стене встретил друга с такими же зелеными усиками, и Огдену очень хотелось посмотреть, что будет дальше.
Хэдли задумалась. Ей надо на работу, искать другую няню сегодня уже невозможно. Да и всё равно заплатить ей пришлось бы вперед, а такой возможности тоже нет.
Оставался запасной вариант, другого выхода не было.
Они проделали тот же путь в обратном направлении. На Хойт-Скермерхорн замешкались на лестнице и пропустили поезд, пришлось ждать следующего.
Полчаса спустя Черити открыла им дверь «Джибуле». Хэдли объяснила свое затруднение – частично, обойдя молчанием истинные причины и сказав, что у одного из детей сыпь.
– Конечно, мисс Хэдли, – сразу согласилась Черити. – Только в четыре приходите непременно, мне надо на курсы кройки и шитья.
Хэдли умчалась, думая, что надо не забыть найти для отзывчивой девушки подарочек.
Она потеряла попусту час с лишним и ненавидела миссис Тарадаш. Вскочив на ходу в трамвай, она вышла через несколько кварталов, на углу 7-й авеню, напротив Пенси – так ласково называют в Нью-Йорке огромный Пенсильванский вокзал.
Проходя мимо, Хэдли думала, что здание будет стоять на этом же месте и через тысячу лет. Как и Эмпайр-стейт. А люди – вряд ли. Они выглядят такими муравьями рядом с этим гигантом, да еще и глупые, зачем-то воюют и убивают друг друга. Вот Пенсильванский вокзал – он нерушим, он на века.
И, как всегда при виде его, Хэдли захлестнула грусть.
С опозданием на двенадцать минут она примчалась на перекресток 8-й и 33-й, в какофонии автомобильных гудков, стиснутая бегущей толпой.
У киоска уже стоял Купер в сдвинутой набекрень каскетке, с корзиной у ног. Купер продавал с поставленного на тротуар ящика сдобные крендели, нанизанные связками на деревянные жердочки.
– Привет, Куп! – поздоровалась она, сбрасывая пальто. – Как идут дела?
Шестнадцатилетний Купер Липовиц был старшим из семерых детей в семье, жили они на другом берегу, в Нью-Джерси. Каждое утро, взяв корзину, он садился на паром и, только продав последний крендель, отправлялся в обратный путь. Его отец погиб, задавленный тремя тоннами бетона при аварии на элеваторе. Крендели пекла мать, она же каждый день стирала и гладила белоснежную рубашку сына – другой у него не было.
– Дела как сажа бела, – отозвался он мрачно, показывая на полные жердочки.
Она вошла в киоск сзади, и Купер помог ей разложить и закрепить деревянные стойки.
– Спасибо, Куп. Что бы я без тебя делала?
– Позвала бы какого-нибудь обалдуя, он бы не упустил случая ущипнуть тебя за попку, – ответил мальчик, возвращаясь к своему ящику.
Хэдли засмеялась и с удовлетворением отметила, что товар уже завезли. Брикеты льда для напитков, бутылки, сладости… Она распаковала коробки со свежими пончиками и красиво разместила их в витрине. Потом наколола льда, обложила им бутылки с содовой. В углу киоска, подальше от прохладительных напитков, зажгла горелки в вафельнице и под маленькой плиткой для блинчиков – всё было готово. К Куперу тем временем подошел покупатель, и она подмигнула ему.
Они не были конкурентами. В обед им часто случалось обслуживать одних и тех же клиентов. Она приподняла ведерко с тестом.
Всего четыре года отделяли ее от шестнадцатилетнего Купера. Сорок восемь месяцев. А для нее это был век. Целая жизнь. Столько всего произошло. Четыре года назад она была девчонкой из пригорода Чикаго, жила уютной, размеренной жизнью, любила танцы и с детства прилежно посещала уроки мистера Казнара. А потом однажды увидела в кино «Бродвейскую мелодию», отбивающие степ ножки Элинор Пауэлл.
Вздох невольно вырвался из груди сухим рыданием. Как сложилась бы ее жизнь, не посмотри она тогда «Бродвейскую мелодию»?