– Здесь уже не Нью-Йорк, young[41] Джо. И тем более не Америка.
– Он хочет сказать, – перевел Космо, – что «Пёрпл» – один из немногих клубов, как и «Сосайти», где черные и белые равны.
Круг прожектора осветил нишу, занавес открылся, и появилась молоденькая девушка в серебряной юбочке и корсаже из белого атласа. Она забралась на высокий табурет между контрабасом и тарелками. Под гром аплодисментов к ней присоединились три музыканта.
– Добрый вечер всем, – прощебетала она в микрофон. – Меня зовут Сара Воан, и я счастлива петь сегодня для вас… Начнем, пожалуй, с Temptation?
В зале поднялся восторженный гомон, многие засвистели. Джослин не знал ни песню, ни певицу, но был мгновенно очарован. Ее голос звучал так чисто, глубоко и волнующе, что хотелось закрыть глаза и… О да, Космо очень точно определил давеча, как действовал этот голос. Несколько пар встали и пошли танцевать. Джослин вернулся на землю, только когда она допела последнюю песню – Body and Soul.
Вода в ванне была уже чуть теплой и продолжала остывать, но Джослин так и лежал с закрытыми глазами, силясь удержать еще на несколько секунд чары так быстро пролетевшего вечера.
Гвоздем программы стало появление певицы у их столика. Ее усадили, стиснув между Мирандой и Джослином. Их локти были прижаты друг к другу, как ложки в ящике буфета.
– Дриззл! – воскликнула певица, шаловливо щелкнув по шляпе, которую молодой человек так и не снял.
Джослин молчал как рыба и весь взмок, пока она сидела рядом, невольно щекоча его руку своей. Ее атласный корсаж был невероятно нежным на ощупь, а сама она вблизи, с ее мордашкой густого шоколадного цвета и неровными зубками на фоне розовых губ, выглядела школьницей, прогуливающей уроки.
– «Кафе Сосайти» закрывается, – сообщил Дриззл, мрачнее тучи.
– Барни этого не заслужил, – вздохнула Сэсси Воан. – Какая гнусность. Что за история.
– Какая гнусность? Что за история? – полюбопытствовал Джослин.
– Барни Джозефсон – хозяин «Кафе Сосайти». А у него есть брат, который попал под колпак Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности за принадлежность к компартии. Он отказался отвечать комиссии. Не хотел ни на кого доносить.
Взгляд Дриззла словно пробуравил темный туннель в дыму.
– Уолтер Уинчелл сровнял его с землей в своей хронике. И еще многие туда же. В несколько недель клиентуру «Кафе Сосайти» как ветром сдуло. Скоро Барни прикроет лавочку.
– Это было единственное место, – добавил Дриззл, – где белые и черные могли вместе послушать, как Билли Холидей поет Strange Fruit. Ты знаешь Strange Fruit, young Джо?
– Боюсь, я вообще мало что знаю, – извинился Джослин.
– Black bodies swinging in the southern breeze[42], – тихонько напела Сэсси Воан и повернулась к Джослину. – Вы канадец?
– Француз, – сказал Космо.
Помолчав, он добавил:
– Париж.
– Пари-и? О-ля-ля, это велико-льепно! – пропела она по-французски. – Что ж, раз такое дело, я спою April in Paris… ОК, Джо? Для вас. Только для вас.
Шоколадная рука прекратила сладкую щекотку и ушла со своей хозяйкой к микрофону.
April in Paris, chestnuts in blossom,
Holiday tables under the trees…[43]
* * *
Джослин, еще блаженствуя в чуть теплой воде, поднял руку и пошарил в поисках мыла… Глухой удар сотряс потолок над головой.
Он сел. От второго удара закачался ряд бутылочек на краю ванны. Эхом отозвался громкий плюх, словно выразила недовольство большая рыба. Флакон с ароматической солью пошел ко дну между его ног.
Ярко-розовый ореол, расползаясь с медлительностью медузы, покрыл всю поверхность воды, и в ванной одуряюще запахло цветами.
Джослин опорожнил ванну, ополоснул ее, выполоскал флакон, сам трижды вымылся чистой водой. От него всё равно пахло.