– Да, она хорошая. И добрая, не то что один дракон, которого мы с тобой знаем. А сколько тебе лет?
– Огден! – послышался из коридора голос Хэдли. – Я тебя всюду ищу. Идем скорей, мы опаздываем.
Она была уже одета и держала в руках пальтишко малыша. Тот отвернулся от Джослина с явным сожалением.
– Плуву глю хопа.
– Мне так хочется, чтобы он научился говорить осмысленно, – вздохнула девушка. – К тому времени, когда вернется его мама.
– Плуву глю хопа – для него это вполне осмысленно, – возразил Джослин. – Если подумать хорошенько, и мы его поймем.
– Он научился говорить «собака». А недавно сказал «метро». Но это, наверно, случайно.
Хэдли протянула руку, и малыш ухватился за нее. Она стала надевать ему пальтишко.
– Скажи «до свидания», Огден.
Малыш трижды помахал ручонкой.
– Бизиюн!
– Бизиюн, Огден, – ответил Джослин.
Хэдли увела ребенка и на полдороге подхватила его под мышку, чтобы быстрее спуститься по лестнице. Уже девять, боже милостивый! Опять ей достанется от няни на орехи. Хэдли казалось, что вся ее жизнь – непрерывный бег. Как только она ухитряется всегда и везде опаздывать?
На улице было солнечно, но прохладно. Хэдли вошла на станцию подземки в Бруклине, пытаясь нашарить шапочку Огдена в лиловой сумке из универмага «Бонвит-Теллер», в которую второпях побросала все вещи. Она отыскала ее, как раз когда в шквале стального ветра примчался поезд. Путь был довольно долгий, а потом еще предстояло добираться обратно, но другой няни, кроме миссис Тарадаш, которая брала бы меньше двух долларов в день, ей найти не удалось.
Вагон был битком набит. Хэдли машинально останавливала взгляд на каждом лице, словно искала что-то неуловимое. Державшийся за ее руку Огден совсем исчез под свертками толстой пассажирки в пальто с воротником из фальшивого меха.
– Огден? Простите, мэм, мой малыш…
Но шевельнуться было невозможно. Дама с фальшивым мехом вышла на следующей станции после туннеля, и с ней половина вагона. Давка, однако, была всё такая же. Наконец Хэдли удалось натянуть шапочку на головку Огдена. Изначально это была вязаная шапочка довольно мрачного коричневого цвета, купленная на распродаже в «Маленькой Италии». Хэдли сама связала и сшила два желтых помпона на ушки и зеленый на макушку.
Ни одного свободного места. Она взяла малыша на руки, и его ручонка отпихнула развернутую газету, которую читал стоявший рядом мужчина: край страницы щекотал ему щечку. Мужчина тряхнул газетой, не отрываясь от чтения.
– Мы в метро, – шепнула Хэдли на ухо мальчику. – Ты ведь умеешь говорить «метро», правда, детка? Ме-тро…
– Вахалоля пюпюпю?
– Скоро, – ответила она.
Сосед с интересом посмотрел на них поверх газеты.
– Поцелуй-ка свою… Ты поцелуешь меня, мое сердечко?
Помпоны отрицательно качнулись. Она мысленно посмеялась над собой: надо же, чуть не проговорилась. К счастью, ее окружала безымянная толпа.
– Один разок, заинька. Поцелуй меня в щечку. Нет? Не хочешь?
Мужчина опустил газету и расплылся в широкой улыбке.
– А я бы не отказался, – сказал он.
Сердито фыркнув – пф-ф-ф! – Хэдли повернулась к нему спиной. Уф, вот наконец и Хойт-Скермерхорн, ее станция.
Еще десять минут пешком. Они добрались до места, Элм-стрит, 1082, с опозданием на четверть часа.
– Извините, миссис Тарадаш. Поезд долго стоял в туннеле, – соврала Хэдли, смущенно хихикнув. – Вы же знаете, как это бывает. Никогда не объявляют, в чём дело. Но я заплачу за этот час, само собой.