— Карл Фройнд, знаменитый оператор.
Начался отбор: возьмем эту, эту и вот эту… «Вербовщики» дошли до нашего ряда, но даже не остановились.
И тут руководитель съемок, вдруг обернувшись, указал на нас:
— Возьмите всех женщин, какие тут есть!
В душе моей звучала мелодия из «Марицы», когда я на трамвае добиралась к месту съемок. В фильме участвовали Бригитта Хельм, Хайнрих Георге и Густав Фрёлих — восходящие звезды на небосводе кинематографии.
Для шестнадцатилетней Бригитты Хельм это был ее первый фильм, а вообще-то она собиралась стать врачом-педиатром. Густав Фрёлих работал в редакции провинциальной газеты, в своем родном городке вблизи Ганновера. Наиболее известный из всей троицы Хайнрих Георг Шульц — таково было подлинное имя Хайнриха Георге — начинал с должности служителя при штеттинской[31] городской управе.
Какая умопомрачительная карьера! Вдруг да и нам так же повезет?
— Где наши костюмы? — спросила я.
— Костюмы? Вот вам, держите! — И к нашим ногам свалилась груда старого тряпья. — Закутаетесь в шали и будете изображать старух. По ходу действия вам предстоит захватить катакомбы.
Имелась в виду та сцена, где триста человек мужчин и столько же женщин бросаются в атаку, а Густав Фрёлих тем временем спасает город. В фильме разыгрывались жаркие схватки, а у нас зуб на зуб не попадал от холода: ведь съемки шли по ночам. В пять утра, когда всходило солнце, нас распускали по домам.
В течение пяти дней я изображала женщину-рабочую, вместе со своими товарками шла на приступ, сносила тычки и удары.
Режиссер Фриц Ланг, как заправский генерал, отдавал приказы и безжалостно гонял нас по студии среди декораций фильма.
И всегда я видела где-то впереди толстяка-оператора в клетчатой кепке, темных очках и с теплым шарфом на шее.
Как-то раз на бегу я споткнулась возле самой камеры.
— В чем дело? — спросил он.
— Простите, меня толкнули, — ответила я.
Он вдруг внимательно посмотрел на меня.
— Вы иностранка?
— Да, русская, — прокричала я уже на бегу. Он что-то выкрикнул мне вслед, но я не расслышала, да, правду говоря, и не прислушивалась. С тех пор Карл Фройнд при каждом удобном случае норовил остановить меня. На пятый или шестой раз ему это удалось.
— Вы и есть та русская девушка? — огромной, мягкой ладонью он ласково провел по моей щеке и сдернул с меня шаль. — Вот это да! — воскликнул он. — Я, конечно, догадывался, что под этой маской скрывается какая-нибудь смазливая мордашка, но на такую юную красотку и рассчитывать не смел. Что вы делаете после съемок?
— Я? Да ничего особенного. Помчусь домой, приведу себя в порядок, займусь кое-какими делами…
— Может, согласитесь со мной позавтракать?
— С удовольствием… Скажите, а вы не могли бы открыть меня?
— То есть как это — «открыть»?
— Открыть во мне кинозвезду.
— Ах, вот оно что! Как знать, как знать…
И тем же утром в автомобиле Фройнда я мчалась к Ванзее. Там у берега покачивалась на якоре старая барка — его собственное судно с уютным помещением внутри вроде бара. Мы расположились там, и Карл поведал мне всю свою жизнь, а я так же откровенно рассказала ему все о себе.
Так началась наша дружба. Ни в какие другие отношения она не перешла, хотя Карл был мне очень симпатичен.
Я так прямо ему и сказала:
— Ты, Карл, женатый человек. Я же намереваюсь либо сделать карьеру, либо выйти замуж. Ну и, кроме того, — в этом он только что сам мне признался, — ты уезжаешь в Голливуд, а я остаюсь. Сам видишь, пути наши расходятся. Но я надеюсь, что мы еще встретимся.
[31] Ныне город Щецин (ПНР).