В Европе еще задолго до трагической гибели Нины стрелка политического барометра стала показывать бурю. Наверное, одна только я ничего не замечала. На смену золотым двадцатым годам пришли кошмарные тридцатые. На юге Европы раздавались истерические выкрики «Дуче, дуче!», на севере — «Хайль Гитлер!». В Абиссинии полыхал пожар войны, тысячами гибли люди, а вскоре небом над Испанией завладели немецкие истребители. И все это в мирное время!
Имре понимал, что происходит. Его лицо, и без того вечно хмурое, мрачнело все больше. Для меня же все эти ужасы происходили «за границей», а жизнь в Вене пока еще была так прекрасна!
Как-то мы с Имре проезжали мимо центрального венского кладбища, где стоит памятник Моцарту, где покоится прах Бетховена, Брамса, Шуберта, обоих Штраусов, Глюка, Лайнера, Миллёкера…
— Когда-нибудь и я буду лежать здесь, — сказал мне муж. — А потом и ты, Верушка… рядом со мною.
— Спасибо, заранее рада этому! — ответила я с безразличием молодости.
Мне хотелось жить, а не предаваться, подобно Имре, мрачным мыслям. На лето мы снимали виллу на берегу Вольфгангзее. Когда начинали цвести розы, мы частенько наведывались в Ишль, где также снимали квартиру. Повсюду с нами ездила кухарка Мария Первич. Сынишка Карли мечтал обзавестись живым гусем, и наши друзья сделали ему такой подарок. Ребенок был счастлив, но гусь целыми днями гоготал и мешал Имре работать.
— Гуся придется убрать, — распорядился Имре. — Для Карли мы заведем какое-нибудь другое животное, не такое шумливое.
Кухарка забрала птицу, и Карли вскоре позабыл о ней. В один прекрасный день из кухни поплыл аппетитнейший запах гусиного жаркого.
— Где же вы ухитрились раздобыть гуся в самый разгар лета? — удивился Имре.
— У Карли взяла, вы же сами велели, — равнодушно ответила кухарка.
— Ах, вот оно что! Тогда я от своей порции отказываюсь. Не в моих привычках поедать своих личных знакомых.
В перерывах между рождениями очередных детей, прочими событиями семейной жизни и приемом гостей Имре работал над новой опереттой, дав ей название «Императрица Жозефина».
— Почему ты взялся за эту тему? — спросила я. — Чем привлекла тебя эта француженка?
Имре ответил без тени шутки, очень серьезно:
— Я хочу увековечить тебя. Когда мы познакомились, ты была невинное дитя, прелестная, как фиалка. А теперь я пишу в твою честь «Жозефину».
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1938–1939. БЕГСТВО
Каким фейерверком ревности, радости и веселья казалась жизнь! А между тем облик Европы менялся изо дня в день, менялась и направленность ее устремлений. Так, например, даже в Вене упал интерес к оперетте. Мой муж передал право на первую постановку «Жозефины» цюрихскому городскому театру. Премьера состоялась 18 января года. Венская Опера планировала поставить ее через два года с Ярмилой Новотной и Ричардом Таубером.
И тут границы страны были нарушены: немецкие солдаты вторглись в Австрию, которую отныне стали называть «Восточной маркой». Йозефу Бюркелю было вменено в обязанность осуществить «воссоединение» «Восточной марки» и рейха. Бюркель оповестил Имре о том, что по распоряжению фюрера его произведут в почетные арийцы — так же, как супругу Ференца Лerapa.
— Благодарю, — ответил Имре, — но принять этого не могу. Я покину страну.
Мне же он сказал:
— Мы — венгры, а стало быть, надо обратиться к адмиралу Хорти.
— Да вы шутник! — удивлялись знакомые. — Неужели вы воображаете, будто нацисты вас так и выпустят?
Нас, Кальманов, тревожили мелкие заботы будничной жизни. Вечерами в доме звучал граммофон, без этого наш «наследник» не желал засыпать, а по утрам он изобрел для себя другую забаву: тормошить отца.
Для Имре Кальмана каждый день начинался с тяжкого пробуждения. Он открывал глаза уже заранее в дурном настроении, хмурый и неприветливый. Еще до появления на свет Карли я по-русски записала в своем дневнике (ведь больше некому было пожаловаться!): «По утрам я всякий раз пугаюсь при виде этого неприветливого человека. В сущности, он просыпается лишь во второй половине дня. Каково мне при моем оптимизме сносить этого закоренелого пессимиста? Боже милостивый, пошли ему с утра хорошее расположение духа!»
К Имре нельзя было подступиться, пока он не выкурит свою первую сигару. Лишь Карли, наш сынишка, не желал замечать мрачные тучи, каждое утро застилавшие небосвод отцовской спальни. Он бесстрашно вторгался в логово льва, и угрюмые складки на отцовском лбу разглаживались. Кальман большой и Кальман маленький возились и барахтались в постели, как два беззаботных щенка. Именно с этой картиной связаны у меня незабываемые воспоминания о начале тридцатых годов.
Карли и Лили — сестренка была двумя годами моложе уже пошли в школу. В семье оставалась лишь одна малышка, с которой Имре мог продолжать свои нежные забавы: полуторагодовалая Ивонка. Однако к тому времени тучи сгустились уже не над отцовской спальней, а надо всем нашим домом, грозя раздавить его.
Собственная судьба Имре не тревожила, он беспокоился только за детей. Безграничная любовь к ним подталкивала его на тот шаг, который он никогда не решился бы сделать ради себя самого: он собрался покинуть родину.
Вена была сплошь усеяна свастиками.
Мы попросили аудиенции в будайской крепости, где высоко над украшенным четырьмя львами мостом через Дунай обосновался Миклош Хорти; в ту пору ему сравнялось семьдесят лет.
— Поезжайте за границу, Кальман! Я помогу вам, насколько это в моих силах, — такими словами встретил Кальмана регент. И добавил: — Творите и впредь такую музыку, которая способна покорить мир. — В заключение беседы Хорти вновь настойчиво повторил: — Вам необходимо уехать за границу. Я сделаю все, чтобы вы с семьей могли беспрепятственно покинуть страну.