В сообществе с крупнейшим балетмейстером Джорджем Баланчиным и Лоренцем Хардтом, невероятно одаренным либреттистом, Кальман взялся за новую работу. Название звучало многообещающе: «Miss Underground» («Мисс Преисподняя») — и стало для самого произведения роковым. В душе Лоренца Хардта угнездился истинный дьявол «зеленый змий», он-то и свел талантливого человека в могилу. Понимая, что тот неизлечимо болен, мой муж обращался с ним, как с малым ребенком: по вечерам укладывал его спать, мы отбирали у него бутылки виски и дежурили у его постели, пока он не засыпал. Если, несмотря на все принятые меры предосторожности, Хардт по утрам все же не являлся работать, мы ехали к нему домой. Слуга-негр расстроенно пожимал плечами: «Мастер Хардт проснулся среди ночи, оделся и ушел в ближайший бар…» Мы отправлялись на поиски и, как правило, обнаруживали его в каком-нибудь пользующемся дурной славой окраинном районе, где его никто не знал. Хрупкий, невысокий человечек, напившись до бесчувствия, спал в углу — карманы вывернуты наизнанку, часы украдены. Но стоило его растолкать, как выяснялось, что он, конечно же, ничего не помнит.
Муж очень любил Лоренца Хардта: в редкие минуты протрезвления тот сочинял прекрасные стихи. «You are in love, crazy little thing» («Влюблен ты, юный сумасброд»), — так звучало одно из наиболее милых моему сердцу стихотворений.
Однажды, свалившись без памяти в каком-то холодном углу, Хардт долго пролежал на сквозняке, дело кончилось воспалением легких. С помощью супруги президента Рузвельта Имре раздобыл для него пенициллин. Однако организм больного был настолько ослаблен, что даже пенициллин не оказал должного действия. Вместе с автором ушла в могилу и «Мисс Преисподняя».
Свое предубеждение к музыке Гершвина я похоронила еще раньше. Создатель «Рапсодии в блюзовых тонах» присылал Имре граммофонные записи всех своих произведений. В давние времена, еще в Вене, они настолько не нравились мне, что даже пластинки я не желала слушать. Но Карли в четырнадцать лет знал на память целиком всю «Рапсодию», а затем, уже в Штатах, под нажимом Имре я отправилась с ним слушать оперу Гершвина «Порги и Бесс». Поначалу меня привела в ужас история негра-инвалида, который по ходу действия все время ползает на коленях. Но затем я вслушалась в музыку и вдруг почувствовала, как она проникает в глубины моей души и сердца. Я была до такой степени захвачена этим впечатлением, что отныне старалась не пропустить ни одного спектакля. Как бы мне хотелось сейчас опуститься на колени перед Джорджем и попросить у него прощения, но было поздно: он скончался от опухоли мозга. Мой врач Саймон Раскин, причастный к открытию сульфаниламида, пытался спасти жизнь Гершвина, однако опухоль успела слишком разрастись.
Имре с самого начала питал страстную любовь к Гершвину и его музыке. Должно быть, его привлекала стихийная сила, первозданность, природная оригинальность этой музыки. Характерная черта натуры Кальмана: он восхищался всяческими проявлениями стихийной силы. Очень любил, например, фильмы о гангстерах: чем больше трупов, тем интереснее. Одно время в любимых писателях у него ходил Эдгар Уоллес. А уж до чего он обожал бокс! Когда в «Мэдисон-Сквер-Гарден» проводился грандиозный матч между Джо Луисом и, если не ошибаюсь, Максом Баэром, он приобрел самый дорогостоящий билет, чтобы сидеть поближе к рингу и переживать все перипетии схватки.
А вот в любовной борьбе он спасовал; безропотно позволил мне уйти. Письма ко мне он подписывал так: «твой жестокий Имре», — поскольку мы условились, что причиной развода выдвинем «душевную жестокость»; в Штатах этот повод считался самым ходовым, в особенности для тех, у кого хватало денег ожидать развода в Рено.
Расстояние от Нью-Йорка до Рено примерно такое же, как от Берлина до Пакистана, и дорога туда занимает несколько суток. В ожидании бракоразводных свидетельств там собралось более двадцати женщин, в основном молодых и красивых. Все мы жили на ранчо — «Бельмонте Ранч»: посреди обширной зеленой лужайки вразбивку стояли уютные бунгало, где нас поместили по двое, по трое. На уик-энд сюда могли наведываться гости: бывшие мужья с детьми, будущие спутники жизни. А будни походили на веселые каникулы: мы только и знали, что ели-пили, болтали о пустяках, развлекались верховой ездой.
В этом райском уголке нужно было провести шесть недель, прежде чем вас объявят разведенной. Судебная процедура на здешнем жаргоне называлась «экзаменом», а бракоразводное свидетельство — «дипломом».
За эти недели я много раз звонила Имре. Он сам хотел этого: «Звони почаще! Правда, никогда еще мне не выставляли таких колоссальных счетов за телефон, но мне так приятно слышать твой милый голос!» Незадолго до «экзамена» я получила от него очень грустное письмо: «На письменном столе, куда бы ни протянул руку, везде натыкаюсь на лужицы. Жара невыносимая, духота — дышать нечем, и влажность такая, что с потолка капает. Хорошо, Верушка, что ты от всего этого избавлена… Лишь два дня тебе осталось быть моей женой. Храни нас бог! Прощай, моя милая».
За несколько дней до получения этого письма первая красавица Рено, молодая женщина 22 лет, очень богатая и необычайно элегантная, со счастливым смехом обежала все домики.
— Прощай, «Бельмонте», завтра у меня «экзамен»! Девушки, я перебираюсь в отель и, как только получу «диплом», приглашу вас всех отпраздновать это событие.
Женщина эта питала пристрастие к крепким напиткам и потребляла их больше, чем все мы, вместе взятые. Я в ту пору даже не знала, какой он на вкус, этот алкоголь, и понять не могла, что хорошего люди находят в виски, когда Имре называл этот напиток «клопомором», а я его и вовсе в рот взять была не в состоянии. С тех пор я несколько переменила свое мнение и не отказываюсь от рюмки водки или «штайнхегера» с пивом, но виски по-прежнему терпеть не могу.
Молодая дама получила «диплом», тотчас же переселилась в гостиницу и позвонила оттуда: «Все прошло без сучка без задоринки, жду вас к шести часам».
К тому времени, как мы до нее добрались, она была уже совершенно пьяна, от нее за версту разило алкоголем. Обняв поочередно каждую из нас, она заплетающимся языком пробормотала: «Наконец-то я развелась, как я счастлива! Да здравствует свобода!» Затем вскочила на подоконник и бросилась с седьмого этажа, навеки обретя свободу.
Получить развод с «жестоким» мужем мне не составило труда. Мой приятель снял для нас апартаменты в нью-йоркской гостинице «Уолдорф-Астория». Имре письмом простился со мной: «Жаль, что я теперь лишен возможности писать тебе. До того хорошо, до того приятно было каждый день выговориться, излить тебе душу. Что ж, Верушка, в добрый путь… Это мое последнее письмо. Надеюсь, ты сумеешь прийти в себя после бракоразводной процедуры. Молю бога сохранить и уберечь тебя».
Однако это письмо Имре оказалось не последним. После того как я отправила ему телеграмму, сообщая о своем прибытии в Нью-Йорк, он вынужден был мне ответить. «Мне сообщили: твой приятель знает, что мы переписываемся, обмениваемся телеграммами, поддерживаем связь по телефону. Поэтому я считаю разумным не приходить на вокзал. Это могло бы только повредить тебе…»
Имре не ограничился этим письмом. Он позвонил мне по телефону, поздравил с успешным «экзаменом» и с тем, что мне наконец-то удалось «освободиться от безжалостного, злобно рыкающего медведя. Но на вокзал я не приеду. Возможно, пришлю детей с мадам Алис» — гувернанткой, которую мы вывезли с собой из Парижа, — «ну, и в заключение хочу сказать, что рад был бы повидать тебя в ближайшие дни…».
— Да полно, Имрушка, — перебила его я, — приходи на вокзал, очень тебя прошу.
— Нет-нет, детка, не проси… День будет воскресный, и мысленно я проведу его с тобой.
Нью-Йорк. Большой Центральный вокзал. Воскресенье, восемь часов тридцать минут. К перрону подкатывает поезд из Рено; путешествие длилось три дня и две ночи. На вокзале меня встречал тот самый человек, ради которого я решилась на развод. Он сообщил, что мы будем жить на сороковом этаже гостиницы «Уолдорф-Астория», и отошел получить мой багаж.
Лето еще не кончилось, в городе было очень жарко. Оглядевшись, я заметила мадам Алис и детей. Они тоже увидели меня и бросились в мою сторону. Лили, маленькая Ивонка и старший Карли, которого здесь, в Америке, стали звать Чарли, промчались через огромный вокзальный зал и, плача и смеясь одновременно, повисли у меня на шее. В этот момент подоспел с вещами мой приятель — очень богатый француз.
Взяв детей за руки, я направилась к выходу. Взгляд мой упал на нишу в стене — там стоял Имре. На нем был все тот же потертый костюм, что и шесть недель назад, когда мы распрощались, и тот же самый галстук, от жары и влаги превратившийся в скрученную тряпку. Имре смотрел на меня, и глаза у него были грустные-грустные. Я не выдержала; оставив своего спутника, бросилась к Имре со словами:
— Имрушка, как я рада, что ты пришел!
Имре покачал головой.
— Нет, детка, не вздумай тут со мной задерживаться; тебе это только повредит. Теперь ты свободная женщина, ступай искать новое счастье.
И тут я вдруг почувствовала, что совершила чудовищную несправедливость. Глаза мои наполнились слезами.
— Господи, я ведь не хотела причинить тебе боль. Прости меня!
— Хорошо, девочка моя. Ступай.
— Где мне тебя застать? Я тебе позвоню, как только приеду в гостиницу.
Имре явно колебался. Затем тихо промолвил: