— Обедаю я дома, с детьми. Так что в это время мы могли бы и поговорить по телефону.
Вся эта сцена заняла минуты три. Мне пришлось уйти, сесть в чужую машину. Мой приятель был вне себя от ярости.
— Такого я еще не видывал! У нас, в Париже, да и вообще во Франции порядок четкий: если человек разведен — значит, прежней жизни конец. А чтобы обниматься-целоваться с бывшим мужем, да при этом еще и слезы лить… ну уж извините!
— Какие глупости! — нетерпеливо ответила я. — Неужели ты не понимаешь, что я к нему хорошо отношусь. Ведь я так многим ему обязана. И дети… от детей-то и вовсе не откажешься.
— Нет, — коротко ответил он, — этого я не понимаю.
Слово за слово, дальше — больше… Прибыв в гостиницу, мы разошлись по своим комнатам, захлопнув каждый за собой дверь.
В моей комнате меня ожидали чудесные цветы. Среди прочих был маленький букетик незабудок — без визитной карточки. Я сразу же догадалась, что это от Имре. Бросившись к телефону, набрала свой прежний номер.
— Мы поссорились! Слышишь, Имрушка, мы поссорились! Я сейчас приеду.
— Очень рад, — скупо обронил он. Но ведь всегда же чувствуешь, если другой человек счастлив.
Так что я, возвратись после получения развода, в тот же день побывала в своем прежнем доме. На 11-й этаж я взлетела бегом, будучи не в силах дождаться, пока лифт доползет наверх.
— Теперь я богатая женщина, — заявила я домашним. — Куплю тебе рояль «Стейнвей».
Имре горячо воспротивился.
— Побереги деньги для себя, а я обойдусь и без пианино.
— Чарли, Лили, Ивонка! А что купить вам?
— Нам из этих денег ничего не нужно, мама, — ответили они, и в этот момент всю мою веселость как ветром сдуло.
Я пробыла у своих до полуночи, а затем Имре проводил меня в гостиницу.
— Этот человек — преступник, он похитил тебя у детей! — сказал он мне дорогой. — А ты… что ж, затянула песню, теперь допой до конца.
Наступила осень, пролетел сентябрь, вот и подошло начало октября. Мой приятель, конечно же, видел, что Имре в тот первый вечер провожал меня до гостиницы. Мне пришлось пообещать, что отныне я буду встречаться только с детьми, да и то иногда. Но Лили подхватила корь, а затем Ивонка слегла с фолликулярной ангиной. Волей-неволей я должна была навещать их. У приятеля моего это в голове не укладывалось, но он не слишком препятствовал моим визитам, ведь в октябре мы собирались минимум на два месяца отправиться в путешествие по Южной Америке, да и для заключения брака уже были готовы все документы.
Я сходила в брачную контору, наведалась и к врачу: в последние дни пребывания в Рено у меня начались жесточайшие головные боли.
— Необходимо перерезать тройничный нерв, — такой приговор мне был вынесен после обследования. — Правда, левая часть лица у вас отомрет — будет парализована, но зато головные боли прекратятся.
Я была до такой степени измучена нестерпимой болью, которая проходила по большей части лишь к пяти утра, что, пожалуй, пошла бы на операцию. Но Имре не соглашался ни в какую.
— Об этом и речи быть не может, ты слишком молода, чтобы уродовать себя! Не поверю, будто нет другого способа, всегда существуют различные возможности!
Тот, другой, подумала я про себя, тоже «Скорпион», как и Имре, только характер у него еще похлеще. Что мне делать с ним в Южной Америке? Сославшись на запрет врача, я отказалась от путешествия. Проводила своего приятеля на аэродром, помахала ему вслед, и едва самолет успел подняться в воздух, как я, не медля ни секунды, помчалась к Имре и детям.
Изо дня в день наведывалась я в свой прежний дом. А приятель мой изо дня в день звонил мне, и я чувствовала, как мы все больше отдаляемся друг от друга. Я по-прежнему жила в гостинице. Мой приятель перечислил на мое имя в банк уйму денег. Устраивать званые вечера я, конечно, перестала, но, если случайно оставалась в гостинице, ко мне заходил кое-кто из друзей. Нанесли визит Штраусы: добрый, старый друг Оскар — автор оперетты «Грезы», музыки к фильму Шницлера «Хоровод» и множества зажигательных мелодий для берлинского кабаре «Эберрайт» — со своей обворожительной супругой Кларой.
— Смотри, как бы тебе не остаться на бобах, — сказала мне Клара. — Дети твои подрастут, и в один прекрасный день ты пожалеешь, что бросила их. Неужели ты до сих пор влюблена в того человека?
— Ни чуточки! Так, наваждение какое-то… было и прошло.
Разумеется, я не знала, что Клара накануне побывала у нас дома и затеяла разговор с Имре.
— Имре, надо во что бы то ни стало водворить домой Верушку. Хотя бы ради детей. Я беседовала с ней, и она призналась, что была бы не прочь вернуться к вам.
Доброе слово одному — умное словечко другому, и Кларе удалось связать оборванную нить.
— Мне бы хотелось, чтобы ты вернулась к нам, — сказал мне Имре при ближайшем свидании. — Но я женюсь на тебе снова лишь в том случае, если ты передашь адвокату все, что ты получила от того мужчины, а его самого письмом или телеграммой поставишь в известность о случившемся.