— Тебя спрашивает некий Карл Фройнд. Уж не тот ли оператор, который снимал фильмы с Гретой Гарбо и сделал такую головокружительную карьеру?
Я выхватила у него трубку и услышала знакомый голос:
— Птенчик? Это я, Карл…
Мы засыпали друг друга вопросами.
— Господи, Карл, сколько же мы не виделись, лет пятнадцать, наверное?.. А откуда ты узнал, что я вышла замуж за Имре Кальмана?
— Да кто-то мне об этом рассказывал. Кажется, Билли Уайлдер.
— Карл, мы непременно должны встретиться! Приходи к нам, пожалуйста!
— Я бы с радостью, но по уши завяз в работе, у меня множество контрактов со студией «Метро-Голдвин-Майер». Сегодня мне никак не выбраться. Приезжайте-ка лучше вы завтра ко мне на ранчо! У тебя ведь есть дети? Ребятам у нас полное раздолье, много лошадей, кур и всякой другой живности. Забирай с собой мужа и все семейство. Вот уж всласть наговоримся!
И мы поехали на ранчо. Хозяйка дома Труда Фройнд встретила меня как добрая старая приятельница. Дети были счастливы — они даже катались верхом. А мы четверо: Карл и Труда, Имре и я — сидели за столом, сперва потягивая коктейли, затем коротая время за ужином, и предавались воспоминаниям… В памяти оживали события нелегких, но прекрасных времен. Я жила тогда в Берлине, в пансионе на Гролльманштрассе. Дочь хозяйки пансиона, моя ровесница (нам обеим было по пятнадцать лет), увлекалась декоративно-прикладным искусством и училась в художественной школе. Обе мы подрабатывали в театре «Метрополь», выступая в оперетте Имре Кальмана «Марица». Подружка устроилась туда первой — статисткой в группу детей, а затем вовлекла и меня. В начале пьесы мы, стоя рядом, пели здравицу в честь дня рождения героя: «Илуппса, Розика…»
Кстати, именно там, в «Метрополе», я впервые увидела Имре Кальмана. Это был незабываемый эпизод. Шульц, директор театра, организовал торжество в честь юбилейного представления, куда были приглашены даже девчонки-хористки. Фойе было декорировано огромным полотнищем красного бархата, стол ломился от холодных закусок и всевозможных деликатесов.
Выставленные напитки нас с подружкой не интересовали, обе мы накинулись на еду. Наевшись досыта, мы решили было захватить сверточек с бутербродами для хозяйки пансиона, матери моей подружки, но за этим занятием нас застал распорядитель.
— Вы что, спятили? Ешьте, пейте, сколько влезет, но никаких свертков с собой не брать!
Вдруг грянул оркестр, и зазвучали арии из оперетты:
Собравшиеся дружно подхватили пение, сгрудившись вокруг молчаливого, скромного человека, попыхивавшего солидной сигарой. Это и был Имре Кальман. Время от времени он приветственно взмахивал рукой, а с теми из актеров, кто стоял поближе, обменивался рукопожатиями. В какой-то момент я тоже протолкалась к нему.
— Уважаемый маэстро, нельзя ли попросить у вас автограф?
Он мгновенно ответил вопросом на вопрос:
— Вы венгерка?
— Нет, я русская.
Автограф я получила, а затем меня сразу же оттеснили от него…
Мы делились вслух воспоминаниями, и Берлин очутился вдруг близко-близко, совсем рядом, А между тем целое земное полушарие отделяло нас от города на Шпрее, откуда в ту пору бежало множество прославленных людей — и по большей части сюда, в Америку.
Мужу также запала в память та короткая сцена в фойе театра. Воспоминание, по-видимому, было приятным, так как он улыбнулся мечтательно и чуть грустно.
— Подошла ко мне какая-то взбалмошная русская девчонка и беззастенчиво попросила автограф. Какая наглость, подумал я про себя.
Наше знакомство с Карлом Фройндом произошло совсем при других обстоятельствах.
Однажды вечером моя подружка прибежала страшно взволнованная.
— Мариэтта! — закричала она с порога. (Такой был у меня псевдоним, звучный, не правда ли?) — Ты слышишь, Мариэтта, для фильма «Метрополия» набирают статистов. Если съемки пойдут в ночное время, то можно заработать по полсотни марок!
— А что нам нужно будет делать?
— Ровным счетом ничего! Нас нарядят как куколок, загримируют, станем все до одной похожи на Марлен Дитрих, да еще и деньги получим!
— Вот здорово!
Разумеется, в действительности все выглядело иначе. Прежде всего нам пришлось идти на биржу: у вокзала тогда действовала подлинная биржа статистов, там мы и сидели в ожидании. Затем появилась группа: несколько мужчин, и среди них господин с моноклем — режиссер Фриц Ланг, а рядом с ним какой-то ужасно толстый, но очень симпатичный тип.
— Кто этот толстяк? — шепотом спросила я у своей соседки.