Карли, правда, пошел на поправку, но у обеих девочек все еще держалась высокая температура. Выглядели они ужасно: в лице ни кровинки, губы синие, под глазами темные круги. В день отъезда я укутала дочек потеплее, а в автобусе по дороге в порт даже загримировала их, чтобы предательская бледность не так бросалась в глаза. Никто ничего не заподозрил — ни при проверке паспортов, ни на пропускном контроле у трапа. Мы выждали, пока пароход отплыл, затем уложили больных детей в постель и вызвали судового врача.
Карли вскоре выздоровел и много времени проводил на палубе, крутясь вокруг одной американской супружеской пары. Американцы стали расспрашивать его, кто он да откуда, далеко ли держит путь. Узнав, что перед ними сын композитора Имре Кальмана, они пригласили нас к своему столу. Мужчина оказался не больше не меньше как Самнером Уэллсом — советником президента Рузвельта по внешнеполитическим вопросам, а по занимаемой должности помощником государственного секретаря. Большую часть пути мы провели вместе с Уэллсом и его супругой, и это было, пожалуй, самое приятное знакомство на пароходе. Ну и, безусловно, самое полезное.
— Мистер Уэллс, — обмолвилась я как-то раз, — вид на жительство у нас действителен всего на три месяца. — (В ту пору на более долгий срок их и не выдавали.) — Помогите нам остаться в Штатах!
— Если у вас возникнут хоть малейшие трудности, тотчас же обращайтесь, — откликнулся он. — Меня всегда можно застать в Вашингтоне.
И Уэллс сдержал свое обещание.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1939–1949. АМЕРИКА
Из истории известно: некий французский монах-иезуит, побывав в Новом Амстердаме XVII века, насчитал среди жителей города представителей восемнадцати наций. Теперешнее название этого города — Нью-Йорк.
В конечном счете мы ведь тоже прибыли из Франции, и на первых порах у нас сложилось впечатление, словно мы попали в живой круговорот отнюдь не восемнадцати наций: все племена-народы мира были представлены здесь, и все куда-то бежали, спешили, толкались, суетились, оживленно жестикулировали и говорили, говорили наперебой каждый свое. Возможно, это впечатление усиливалось международной ярмаркой, которая проходила как раз в это время.
Гостиницы, из тех, что поприличнее, были забиты до отказа. Нам удалось снять кошмарный номер в центре города, средь невыносимого шума. Мы с Имре уединились в своей двухместной клетушке и сразу же легли, сраженные скорее усталостью, нежели обилием впечатлений. Под неумолчный уличный шум я забылась сном, а проснулась от страшного грохота и треска где-то рядом: оказалось, что под Имре рухнула кровать.
— Уж это ли не дурное предзнаменование! — саркастически заметил он, выбираясь из-под обломков.
Я-то, конечно, была настроена по-другому, чувствуя себя, как Вильгельм Завоеватель, предводитель норманнов. Достигнув британских берегов, он упал с коня, однако при этом у него хватило самообладания, ухватившись за землю, воскликнуть: «Я держу тебя в руках и удержу, Британия!» Кальман же не переставал стенать, что здесь добра не жди, в этой стране его подстерегает гибель, — такова уж была его натура: каждую пятницу и тринадцатого числа каждого месяца он просыпался, трепеща от страха. А ту первую ночь на американской земле он так и не сумел забыть.
— Боже, до чего шумная и неприветливая страна! Тут пропадешь, и ни одна живая душа тобой не поинтересуется.
Едва он успел проговорить эти слова, как зазвонил телефон: Грейс Мур, видная певица и прославленная кинозвезда, желала побеседовать с Имре.
— Как я рада, что вы здесь! — воскликнула она. — Вы непременно должны побывать у меня в воскресенье. Мой дом находится в Коннектикуте, в нескольких милях к северу от Нью-Йорка. Разумеется, я пришлю за вами машину.
И вот в ближайшее воскресенье Грейс Мур угощала нас кофе на террасе своего дома, откуда открывался дивный вид на голубой плавательный бассейн и тщательно ухоженный сад.
— Кальман, — начала разговор певица, — вы ведь написали «Императрицу Жозефину». Мне во что бы то ни стало хочется сыграть главную роль, но я желаю, чтобы режиссером был Эрнст Любич. Вы не возражаете?
Какие уж тут могли быть возражения!.. И актриса тотчас же отправила в Голливуд Любичу телеграмму следующего содержания:
— Ваше место в Голливуде, — сказала Грейс на прощание. И этот ее добрый совет оказался последним в жизни. Все планы и надежды этой замечательной женщины перечеркнула смерть. Самолет, которым улетела Грейс Мур, разбился.
Нам пришлось пересечь весь огромный континент, чтобы попасть в Калифорнию, а точнее, в Голливуд — обетованную землю кинематографа. Получив телеграмму Грейс Мур, нас вызвал к себе сам Луис Б. Майер — директор студии «Метро-Голдвин-Майер», человек, сделавший звезду из Греты Гарбо (хотя и не он был первооткрывателем ее таланта). К тому времени студия уже располагала правом экранизации «Марицы».
Поначалу мы обосновались в гостинице «Беверли-Хиллз», а затем сняли сравнительно недорогой дом с плавательным бассейном, с шестью роялями и даже с органом в придачу. Правда, у всех роялей звук оказался скверный, так что пришлось взять напрокат еще и седьмой.
Мы находились на студии — шло прослушивание Джанет Макдоналд, претендентки на роль Марицы, — когда к нам подлетел какой-то невысокий человек с толстой сигарой в зубах.
— Имре, выходит, ты уже здесь, а у меня так и не объявился!
Человек с сигарой и мой муж заключили друг друга в объятия. Оправившись от неожиданности, Имре познакомил нас:
— Верушка, моя жена. А это — Эрнст Любич.
В тот же вечер мы были приглашены к Любичу, где собралась большая компания «выходцев из Европы», в том числе Конрад Фейдт с супругой. Два дня спустя нам пришлось нанести визит Валери фон Мартене и Курту Гёцу, и приглашения посыпались на нас одно за другим. Мы уже не могли придумать, под каким предлогом от них уклониться.
Луис Б. Майер, бывая у нас, всякий раз приносил моему мужу толстые сигары, прозванные «сигарами Черчилля».
— Держи, это тебе подарок, — говорил он. А представитель фирмы, занимавшийся у Майера составлением контрактов, в таких случаях ворчливо замечал:
— Опять одариваешь Кальмана такими дорогими сигарами…
— Ты возьми себе на заметку, — отшучивался Майер, — а потом мы у него удержим из гонорара.
Времена были суровые, но жили мы весело. Соединенные Штаты тогда еще не вступили в войну, и все слухи о том, что творится в охваченной военным пожаром Европе, казались нам невероятными. У нас снова был свой дом, машина, телефон, и по телефону звонили друзья. Однажды — это было где-то на второй неделе нашего пребывания в Америке — раздался звонок. Имре снял трубку, а затем передал ее мне.