— Знаете, небось, о Ц-нѣ?..
Онъ упомянулъ довольно извѣстное Самарское село, гдѣ, четверть вѣка тому назадъ, нѣкоторое время была учительницей одна изъ славныхъ русскихъ женщинъ, изъ числа «распятыхъ за ны при Понтійстѣмъ Пилатѣ и страдавшихъ и погребенныхъ», именно Софья Перовская. Тогда имя ея пришло въ забвеніе, но теперь его вспомнили и чтутъ отъ всего сердца. Въ ближайшее время то же мѣсто занималъ учитель однороднаго направленія, но меньшаго калибра. Онъ работалъ зато пятнадцать лѣтъ и оставилъ болѣе глубокіе слѣды. Его учительская дѣятельность закончилась «независящими обстоятельствами», путешествіемъ вверхъ по меридіану, вплоть до Бѣлаго моря, и въ свое время смертью. Два года тому назадъ группа его бывшихъ учениковъ, нынѣ взрослыхъ домохозяевъ села Ц-ны, собрали складчину и затѣяли построить своему учителю памятникъ. Расходовъ было немного, ибо село Ц-на отпускаетъ на отхожій промыселъ каменьщиковъ и штукатуровъ, стало быть, работа была своя. Но явились затрудненія дипломатическаго характера. Сперва священникъ запретилъ ставить памятникъ на церковной землѣ. Строители не смутились этимъ, стали строить памятникъ за церковной оградой и успѣли возвести пьедесталъ. Тогда на опальный памятникъ упало еще болѣе дѣйствительное запрещеніе исправника, и онъ такъ и застрялъ на половинѣ. Впрочемъ, ц-скіе каменьщики вывели надпись на пьедесталѣ и твердо рѣшились довести свою работу до конца…
Въ селѣ Ивановкѣ Второй были памятники, воздвигнутые Алексѣемъ Петровичемъ Ѳеологовымъ.
— Если хотите, я разскажу вамъ свою жизнь, — предложилъ онъ. — Я родомъ поповичъ, званіемъ потомственный почетный гражданинъ. Съ пятнадцати лѣтъ былъ писарькомъ сельскимъ, да знаете, такимъ, настоящимъ, который «ни справки безъ семишника, ни росчерка безъ трешника»… Потомъ, какъ сталъ я расти, пришло такое время, что я сказалъ: «Отче, согрѣшилъ передъ тобою». Послѣ этого еще былъ писаремъ восемь лѣтъ. Мужики стали говорить: «Запишись къ намъ въ общество». Я вычиталъ въ законѣ о состояніяхъ, что потомственнымъ почетнымъ гражданамъ предоставляется записываться въ крестьяне. По этому закону я причислился, запасся пріемнымъ приговоромъ, даже на надѣлъ право получилъ. Потомъ думаю: — «Распоясываться, такъ вполнѣ». Поступилъ въ крестьянскій домъ пріемнымъ зятемъ, все время жилъ крестьянскими трудами. На всѣхъ сходахъ былъ первымъ горлопаномъ. Послѣ старшины первый стаканъ водки мой. И хотя было мнѣ двадцать пять лѣтъ, но я водилъ компанію только съ шестидесятилѣтними стариками, а молодежь къ намъ съ почтеніемъ, издали картузики снимаетъ…
Алексѣй Петровъ разсмѣялся и потомъ вздохнулъ. — Теперь такое почтеніе стало выводиться. Молодые ушли дальше насъ стариковъ. Мое родительское сердце болитъ о нихъ. Не было бы имъ какого худа.
Опасенія Алексѣя Петрова были не безосновательны. Черносотенная охрана считала Ивановку главнымъ очагомъ завиральныхъ идей. Властный голосъ съ амвона называлъ ивановцевъ безбожниками и крамольниками, и даже еще крѣпче, крамольными мерзавцами. Ивановцы платили за грубость вѣжливостью и величали богобоязненную черную сотню «небесной партіей». Съ другой стороны, мѣстная бюрократія изготовляла для ивановцевъ офиціальные скорпіоны: — Расточить бы ихъ на всѣ четыре стороны, — высказывалось административное предположеніе въ стилѣ Калигулы, — чтобы и мѣсто самое сравнять, и сѣмянъ не оставитъ…
— Я былъ избираемъ на разныя общественныя должности, — началъ опять Алексѣй Петровъ, — до церковнаго сторожа включительно. Исправникъ даже ругаться сталъ: «Какой онъ къ чорту мужикъ? Водку пить онъ мужикъ, а если подъ рубашку заглянуть или въ казенку посадить, такъ онъ потомственный почетный гражданинъ».
— Послѣ того власти двѣнадцать лѣтъ разсматривали вопросъ, мужикъ я или нѣтъ, и въ коммиссіяхъ рѣшили извергнуть меня изъ мужицкаго званія, вверхъ по сословной лѣстницѣ, обратно въ потомственное почетное гражданство.
— Вѣдь, вы то подумайте, — прибавилъ Алексѣй Петровъ, — кто кончитъ высшее учебное заведете, обязанъ выписаться изъ крестьянъ, теряетъ гражданскія и имущественныя права. Онъ уже сталъ чужой, не членъ общества…
— Впрочемъ, за эти двѣнадцать лѣтъ, — продолжалъ онъ, — мы сдѣлали кое-что. Обстроили школу, читальню, развели общественныя дѣла. Потребительную лавку, торговля хорошо шла. Завели общій посѣвъ. Я думалъ расширять понемногу, пока засѣемъ весь надѣлъ. Но отъ притѣсненій стало…
— Особенно я любилъ чтенія устраивать. Завели фонарь, картинки. На наши чтенія люди приходили пѣшкомъ за тридцать верстъ изъ всѣхъ окрестныхъ селъ. Мѣста не хватало, чтобы стоять.
— И такіе они непосредственные. Разсказываешь имъ, напримѣръ, изъ русской исторіи, какъ варяги завоевали славянъ. — Ахъ, черти, — говорятъ, — вотъ съ какого времени пошла разница…
— Или разъ я приводилъ доказательства вращенія земли. Одинъ паренекъ и выскочилъ: правду должно быть земля вертится, а солнце стоитъ. Только видимость иная. Если бы солнце вертѣлось, подсолнухи бы себѣ всѣ шеи выкрутили.
— Я себѣ выбралъ семью самую благочестивую, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Жену мою будущую въ дѣвицахъ Богородицей звали. Она хотѣла итти въ монастырь. Я тоже все соблюдалъ, ходилъ въ церковь, постилъ посты, пока съ теченіемъ времени все стало передѣлываться. Молодые скоро подались, а старики держались долго. Потомъ бывало такъ: выѣдемъ на покосъ, или на жниво, станемъ варить полевую кашу, а на дворѣ середа. Вотъ мы на нашей сторонѣ все-таки сало кладемъ, а старики на своей сторонѣ въ тотъ же котелъ постное масло. Подъ конецъ стали замѣчать: нашъ старый дѣдъ съ нашей стороны понемножку ложкой цѣпляетъ и себѣ размѣшиваетъ…
— Когда я былъ крестьяниномъ и уѣзжалъ въ поля, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ, — нашъ шалашъ былъ, какъ у патріарховъ древнихъ. Сотни людей собирались около. Напримѣръ, тогда было такъ, что мужики въ аренду платили хлѣбомъ, а цѣну имъ приказчикъ сбавлялъ противъ базарной цѣны на полтора или два рубля. Конечно, попищатъ, да и сдадутся. Разъ въ жниво ѣдетъ мужикъ и у него двѣ пары воловъ. У переднихъ надѣты повязки на морды, а у заднихъ нѣтъ. — Отчего такая разница, — говорю, — что задніе волы вольные? — Попробуй, сунься, — говоритъ, — они тебя на рога посадятъ. — Вотъ, думаю себѣ, прекрасная иллюстрація смиренства, и строптивости. Вдругъ тотъ же мужикъ подходитъ, плачется. — Даетъ мнѣ приказчикъ только по шести рублей за четверть, а на базарѣ отъ восьми. Что дѣлать?
— «А это, — говорю, — ты у своихъ заднихъ воловъ спроси, а не у меня».
— Съ этого слова пошелъ въ народѣ разговоръ и не стали отдавать хлѣбъ. Пошла цѣна вверхъ, не то восемь, до четырнадцати рублей дошла, только бы не свезли съ тока, а то потомъ ищи съ него. А съ дюжину приказчиковъ въ больницу свезли съ ребрами поломанными. Послѣ того даже хохлы стали пріѣзжать изъ самыхъ далекихъ мѣстъ. — «А гдѣ тутъ разбиратель, который знаетъ законы, якъ землю дешево брать?» — И такъ чудно. Пріѣдетъ, напримѣръ, съ дѣломъ, — «Гдѣ Алексѣй Петровъ?» — «Въ полѣ!» — «А можетъ онъ тамъ написать?» — «Можетъ!» — Ну, онъ перо, бумагу возьметъ, придетъ. Я либо пашу, либо крюкомъ (косой) вожу. Сейчасъ разспросишь, ну, а работу не останавливать… Дашь ему: паши за меня, либо коси. Ну, онъ возитъ. Потомъ напишешь, а онъ за карманъ, достаетъ деньги. — «Нѣтъ, не надо!» — «Да вѣдь ты писалъ!» — «А ты косилъ». — Это ихъ особенно поражало, обмѣнъ трудовъ.
Алексѣй Петровъ показалъ мнѣ двѣ карточки, свою и своей жены. Оба были въ мѣстномъ нарядѣ, онъ въ поддевкѣ, она въ широкомъ сарафанѣ. Лица у обоихъ были молодыя, ясныя. — Тогда мы такъ ходили, — объяснилъ Алексѣй Петровъ.
— Въ то время мы перевидали много разнаго народа. Въ 81 году была сенаторская ревизія. Пріѣзжали Платоновъ и Горемыкинъ. Я повѣрилъ имъ, написалъ докладъ на шестидесяти листахъ. Они лестили меня, а взяли факты и цифры. Платоновъ говорилъ: — «Такого крестьянина Богъ въ первый разъ создалъ». Мы съ нимъ всю ночь водку пили. Онъ говорилъ: — «будетъ земскій соборъ, все образуется!» — Потомъ оставилъ свою карточку. — «Если будутъ васъ тѣснить, обратитесь къ намъ, мы окажемъ вамъ всяческую защиту».
Потомъ лѣтъ черезъ пятнадцать, когда отняли мои адвокатскія права, я поѣхалъ въ Петербургъ хлопотать. Думаю: пойти посмотрѣть, можетъ, у нихъ еще теплится искра Божья. Надѣлъ фракъ, пошелъ къ Платонову. Не скажу слова, принялъ онъ меня тотчасъ же и узналъ сразу.
— «Радъ васъ видѣть, Алексѣй Петровичъ». — Но только лицо у него препостное. Заговорили объ нашей губерніи. — «Какъ же. — говоритъ, — очень помню… Въ средѣ вашего патріархальнаго населенія я имѣлъ случай убѣдиться въ спасительномъ воздѣйствіи строгости на крестьянскій бытъ и въ благотворномъ вліяніи тѣлесныхъ наказаній на народную нравственность». — А самъ въ лицо мнѣ смотритъ, какъ будто хочетъ прибавить: — «И для твоей бы нравственности не мѣшало бы тебѣ заглянуть, куда слѣдуетъ». — Ну, думаю, шалишь. Не сталъ даже говорить о своемъ дѣлѣ, откланялся и ушелъ. Этакія у нихъ несчастныя выхолощенныя души, утѣшаются на березовый прутъ.
— Такъ мнѣ не помогла никакая протекція, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Отъ начальства своего былъ мучимъ неоднократно. Въ первое посѣщеніе меня дома не было. Были одни женщины. Тринадцать конныхъ жандармовъ оцѣпили домъ. Сестра женина съ непривычки такъ испугалась, потомъ немного поболѣла и умерла. А жена обозлилась. Пошли въ чуланъ, тамъ сундуки холстами набиты. Велѣли старостѣ ихъ переворачивать, а староста больной человѣкъ. Моя жена говоритъ: — «у васъ лодыри покрѣпче есть.» — Тогда велѣли жандармамъ спѣшиться, ворочать сундуки. Потомъ надо лѣзть на чердакъ, никому не хочется. Всѣ въ бѣлыхъ кителяхъ, а тамъ пыль. — «Ну, говоритъ, я полѣзу». — Полѣзла, а тамъ овчины вохреныя, пыли полны. Давай ихъ по одной швырять внизъ, имъ на головы. Они расчихались. — «Будетъ, пожалуйста!» — А она швыряетъ… Потомъ говоритъ: «посмотрите въ шубныхъ карманахъ!» — И шубы внизъ, а онѣ еще хуже…
— Изъ одного сундука вытащили брошюрокъ пачку. Ухъ, кинулись, заиграли. А то — аѳонскія богомолья. Семья то, говорю, была благочестивая…
— Послѣ того стали на меня доносы писать. Лавочникъ, священникъ, урядникъ… Будто я побуждаю крестьянъ къ возстанію. Столько доносовъ написали, у меня столько волосъ нѣтъ на головѣ…
— И за всѣ двѣнадцать лѣтъ, пока я былъ крестьяниномъ, не было дня, чтобы я подъ судомъ не состоялъ, либо по политическому поводу, либо уголовнымъ образомъ по поводу начальства. Подъ конецъ даже дипломатическій поводъ былъ. Въ 89 году, въ столѣтнюю годовщину французской революціи, мы составили проектъ адреса. Тогда подобрали насъ цѣлую группу и стали обвинять въ сношеніяхъ съ иностранными державами…
— На этихъ слѣдствіяхъ и судахъ я изучилъ законы. Саратовскіе адвокаты пріѣзжали, помогали. Послѣ одного процесса, я рѣчь тогда сказалъ, оправдали насъ. Они стали поздравлять, уговариваютъ: «отчего вы не сдадите экзаменъ на частнаго повѣреннаго, будете адвокатомъ».
— Когда выкинули меня изъ крестьянства, я послушалъ, сдалъ экзаменъ. Послѣ того былъ адвокатомъ восемнадцать лѣтъ. Жилъ въ деревнѣ и въ городѣ, но занимался больше крестьянскими дѣлами. Защищалъ по процессамъ, устраивалъ школы, чтенія, сельскохозяйственныя общества. У насъ бываютъ вопіющія дѣла. Напримѣръ, въ селеніи Русскій Сарай былъ старшина Воронинъ съ писаремъ, которые насильно завладѣли волостью и не хотѣли уходить. Предводитель дворянства былъ съ ними, исправникъ тоже, общество ничего не могло подѣлать. Такой былъ старшина, что если мужикъ пройдетъ мимо и шапки не сниметъ, то либо въ кутузку попадетъ, либо подъ рубашку засыплютъ. Казну разграбили. Общественниковъ съ аукціона въ кабалу продавали. Потомъ они приходятъ ко мнѣ оба, старшина и писарь. — «Алексѣй Петровъ, какъ намъ сдѣлать? Насъ не желаютъ, а мы желаемъ? Есть, говорятъ, хуторъ у насъ, сдѣлаемъ его десятидворнымъ, пошлемъ на волостной сходъ». Я говорю: — «Это трудно, господа». — «Ничего, — говорятъ, — сей годъ какъ-нибудь пройдемъ, а на будущее передѣлаемъ. Если которое общество будетъ не такихъ десятидворныхъ посылать, какъ надо, мы его штрафовать будемъ, а старосту въ холодную»…
— Все-таки на выборахъ имъ положили шары налѣво, а очутились направо. Тутъ общество не вытерпѣло, зашумѣло — «не надо ихъ». А предводитель дворянства телеграфировалъ губернатору Косичу: «пошлите войско, бунтъ». Но губернаторъ протелеграфировалъ: сперва пересмотрѣть выборы. Когда стали опять выбирать, начальство предложило баллотироваться прежнему старшинѣ, такъ все общество упало на колѣни и завопило — «не хотимъ его, стараго пса!» Такъ онъ ихъ донялъ…
— Когда я былъ адвокатомъ, хорошо зарабатывалъ, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ.
— Три года тому назадъ начальство опять на меня ополчилось. Лишили меня права защиты и выставили въ Борисоглѣбскъ. Сошелъ, я съ трехсотъ рублей на семь съ полтиной въ мѣсяцъ, а женѣ голодать приходилось. А когда меня выслали, его превосходительство собственными устами изволилъ мнѣ сказать. — «Уѣзжайте отсюда! Гдѣ вы, тамъ нѣтъ мѣста власти.» — А я говорю: — «Хорошо, ваше превосходительство, я принимаю это за комплиментъ. Вы признаете за мной такой авторитетъ, что населеніе можетъ жить безъ властей».