— Какъ намъ говорить, — сказалъ мнѣ однажды отецъ Виссаріонъ, — мы рождаемся рабами, мы не можемъ говорить. Вотъ я хочу ротъ раскрыть, а меня какъ-будто кто за горло ухватилъ. Или, напримѣръ, ты съ архіереемъ нашимъ никогда не разговаривалъ? Ты посмотри-ка на него. Это такая личность, на кого хочешь впечатлѣніе произведетъ. Поневолѣ замолчишь…
Былъ дьяконъ Сходниковъ, — разсказывалъ отецъ Виссаріонъ. — Пилъ жестоко. Спрашиваютъ его купцы: — «Хорошій ты человѣкъ, а зачѣмъ пьешь?» — «Да если бы и тебя привязать къ столбу, да заставить часа три — гу, гу, гу! — ты не то запилъ, а повѣсился бы. А я тридцать лѣтъ гавкаю по собачьи».
Впрочемъ, самые яркіе разсказы были про извѣстный Ивановскій подвигъ, ибо это крамольное село составило первый общественный приговоръ политическаго содержанія.
Лучше всѣхъ объ этомъ разсказывалъ бывшій сельскій писарь Бычонковъ, принимавшій видное участіе во всей этой исторіи и только что вернувшійся изъ Камышинской тюрьмы.
Бычонкову было двадцать лѣтъ. Лицо у него было славное, такое ясное, твердое, открытое. Несмотря на свою молодость Бычонковъ пользовался въ Ивановкѣ большимъ вліяніемъ и въ настоящую минуту даже являлся народнымъ героемъ.
Мнѣ передавали трогательныя подробности о немъ и его двухъ товарищахъ.
На первомъ Ивановскомъ банкетѣ одинъ изъ нихъ выступилъ отъ имени всего кружка и сказалъ слѣдующее:
— Легче вельбуду пройти сквозь игольное ушко, чѣмъ мужицкому сыну добраться до настоящей науки. Откроютъ мужику щелку къ образованію, а сунь туда палецъ, его и прищемятъ. Предъ нами каменная стѣна, а брешь пробить не подъ силу. Такъ Богъ съ нимъ, съ ученьемъ. Вмѣсто ученья, мы приняли клятву: бороться противъ этой стѣны и кричать до тѣхъ поръ, пока она разсыплется въ прахъ. Потомъ, можетъ, дѣти наши будутъ учиться…
Одному изъ трехъ товарищей, впрочемъ, удалось протиснуться сквозь вышеупомянутую щелку и поступить въ учительскую семинарію. Будущій учитель лѣтомъ работаетъ въ деревнѣ простымъ батракомъ и мѣсяцъ за мѣсяцемъ собираетъ свою скудную плату, а зимой возобновляетъ ученье и старается пропитаться на эти плоды своего заработка.
Два другіе товарища бросили мечту объ ученьѣ и вошли въ жизнь.
Говорившій на банкетѣ поступилъ сельскимъ писаремъ въ одно изъ самыхъ отсталыхъ селеній округа. Теперь по разсказамъ сосѣдей, село раскололось на двѣ партіи, кулацкую и сознательную.
— Все село, какъ медвѣдь, ходитъ на дыбахъ, — разсказывали мнѣ. — Кулаки стали грозиться на писаря. А молодые говорятъ: — Только суньтесь къ нему, голову оторвемъ. Даже такъ, что писарь сказалъ своей партіи: — трудно стало, надо на время уйти назадъ въ Ивановку. — А молодые покраснѣли въ лицѣ. — Какъ же, говорятъ, мы безъ тебя останемся? Ты начиналъ, стой теперь посередкѣ. Не пустимъ тебя.
Бычонковъ остался въ Ивановкѣ, тоже поступилъ въ сельскіе писаря и принялъ участіе въ составленіи вышеупомянутаго общественнаго приговора, который какъ бы послужилъ прототипомъ сотнямъ другихъ ему подобныхъ. Резолюція Петровскаго экономическаго совѣта, приведенная выше, можетъ служить другимъ образчикомъ такого приговора, ибо во всѣхъ приговорахъ говорится о необходимыхъ свободахъ, объ учредительномъ собраніи, на основаніи четырехчленной формулы, и о передачѣ земли въ руки народа.
Ивановскій приговоръ былъ написанъ языкомъ болѣе сдержаннымъ, но столь же опредѣленнымъ и твердымъ, какъ и Петровская резолюція. Копія его была немедленно отправлена по начальству.
На другой день прискакалъ становой и исправникъ: — Ахъ, вы, такіе сякіе, зачинщиковъ выдавайте! Кто вамъ подсунулъ такой приговоръ? Изъ города привезли навѣрно.
Эти рѣчи имѣли въ виду Алексѣя Петрова.
Бычонковъ выступилъ и сказалъ: — Приговоръ писалъ я.
— Врешь, врешь!.. Ты не можешь трехъ словъ такъ написать. Садись, пиши подъ мой диктантъ, ошибокъ не оберешься.
— Это я могу, — возразилъ Бычонковъ, — а потомъ вы подъ мой диктантъ попробуйте, будемъ считать, у кого больше ошибокъ.
Черезъ два дня прискакалъ губернаторъ Столыпинъ. — Крамольники, бунтовщики, кто васъ подбилъ?
— Всѣмъ міромъ.
— Врете, врете! Кто писалъ приговоръ?
Бычонковъ опять выступилъ и заявилъ: — Я!
— Лжешь ты! Поди садись, напиши!
— Это я могу!
Бычонкова отвели въ сосѣднюю комнату и дали бумаги и чернилъ.
— Ну, отчего ты не пишешь?
— Постойте, дайте обдумать. Я слишкомъ взволнованъ.
— Врешь ты все! отчего тебѣ волноваться?
— Я еще такой особы не видывалъ такъ близко.