Такъ даже Попова приказчикъ плюнулъ и сказалъ: — «Нѣтъ, такая-сякая, тянуло, тянуло, да перевѣсило».
Молодежь смотрѣла мрачно и жаловалась на казаковъ. — Ѣздятъ они взадъ впередъ, по дворамъ шарятъ, по дорогамъ дерутся. Съ возомъ поѣдешь, клади вилы на возъ для худой встрѣчи. По улицѣ пройти нельзя, наскачутъ съ нагайками: «Идите на покой, пока цѣлы!»..
— Ужъ мы ихъ пробовали уговаривать…
— Третьяго дня, — разсказывала молодежь, — обступили наши въ переулкѣ трехъ казаковъ: — «Вы, кобели, не надоѣло вамъ ваше дѣло, кнутами народъ гонять?» — Слово за слово. Упросились казаки. — «Братцы, пустите насъ, мы такіе же люди!» — «Люди, молъ, такіе, да нагайки у васъ другія» — И прибавили имъ ихнее же присловье:
— «Идите на покой, пока цѣлы!»
Вмѣстѣ съ мужчинами собралась группа женщинъ, человѣкъ десять или пятнадцать. Онѣ завели свой разговоръ и категорически потребовали себѣ избирательныхъ правъ въ законодательномъ собраніи.
— А вы понимаете про законодательное и учредительное? — спросилъ я съ нѣкоторымъ недовѣріемъ.
— А то! — настаивали бабы, — все понимаемъ. Теперь какія старушки даже за букварь взялись. Только башки тугія, не слишкомъ къ наукѣ пригодны. Но все-таки подучились. Читаютъ по крупному. А изъ молодыхъ многія ученыя, не хуже мужиковъ. Онѣ могутъ намъ объяснить.
— У насъ вообще старики стали учиться, — разсказывали въ свою очередь мужчины. — Одному даже пятьдесятъ пять лѣтъ, сына у него забрали. А онъ говоритъ: — «Научите меня грамотѣ! Хочу знать, за что людей забираютъ». И въ одинъ мѣсяцъ научился, сталъ газеты читать. Теперь его нѣтъ здѣсь. Бросилъ хозяйство на старшихъ сыновей, завлекся газетами, ѣздитъ по округѣ, читаетъ, объясняетъ.
— А въ селѣ Самойловкѣ, — разсказывали съ другой стороны, — забрали одного старика за раздачу книжекъ. Стали ему говорить: подпиши протоколъ. А онъ говоритъ: «Вы бы, ваше высокородіе, сперва научили меня читать, да писать, потомъ бы я подписывалъ».
Безграмотный старикъ въ роли распространителя «литературы». Только Безпокойная губернія можетъ создавать такія сочетанія.
— Какъ же онъ книжки распространялъ? — спрашиваю я съ недоумѣніемъ.
— Такой старикъ! У него были книжками карманы набиты, а разбиралъ онъ ихъ по оберткамъ. Поймаетъ грамотнаго человѣка и достанетъ для него, что болѣе подходящее. — Почитай вотъ эту! А другому другую даетъ: — Почитай вотъ эту…
— Такой старикъ… Его прежде называли земскимъ начальникомъ. Потому онъ изъ Корытовской улицы и всю улицу судилъ. И даже, лѣтъ десять тому назадъ, когда онъ былъ еще въ старыхъ мысляхъ, одну бабу приговорилъ выпороть. Конечно, тутъ же выпороли, за нехозяйственность.
Другой земскій, настоящій, казенный, призвалъ его къ себѣ. — «Какъ же, говоритъ, ты распоряжаешься, по какому праву и суду»? — «А такъ же, говоритъ, у васъ свой судъ, а у насъ свой». — Съ этого его прозвали: Корытовскій уличный земскій…
— Бабы слушательницы все-таки разсердились. — Самого видно безперечь пороли, — сказала одна молодуха, поджимая губы.
— Я весной была въ Самойловкѣ, — сказала другая постарше и въ примирительномъ тонѣ, — напомнила ему про эту бабу поротую. Такъ онъ самъ смѣется да кается. — Говоритъ, былъ дуракомъ. Что, съ дурака возьмешь?…
— А что за Корытовская улица? — полюбопытствовалъ я.
— Тамъ наши живутъ, — объяснилъ тотъ же разсказчикъ. — Корытовскую улицу даже попъ въ церкви проклялъ за неблагонадежность.
Я, впрочемъ, уже привыкъ, что разные концы одного того же села рѣзко отличались другъ отъ друга и имущественнымъ положеніемъ и политическимъ настроеніемъ, часто доходя до взаимныхъ дракъ и даже поджоговъ.
Бабы опять свернули разговоръ на женскія права.
— А что, можно дать бабамъ права? — полушутя обратился я къ мужикамъ.
— Не дадимъ! — сказалъ также шутливо одинъ изъ стоявшихъ поближе.
— Что жъ, пусть ихъ, — прибавилъ онъ снисходительно. — Онѣ тоже ищутъ встать за свою свободу.
— А вотъ въ Бельгіи католическіе попы забрали женщинъ въ руки, — привелъ я всѣмъ извѣстный аргументъ. — А у насъ какъ будетъ?
Мнѣнія раздѣлились, но преобладало оптимистическое.
— Наши попы больше насчетъ доходу, — объяснила та же примирительная старуха. — Напримѣръ, гдѣ несчастье у женщины, мужъ умретъ, они сейчасъ обступятъ, какъ воронье. Въ такое время, ежели жили мало-мальски по человѣчески, она всего готова рѣшиться, весь домъ. А онъ подговариваетъ, улещаетъ — «Дай для спасенья души». — У меня братъ двухродный умеръ недавно, не очень богатый. А дьякъ уже присылалъ узнавать: — Не закажутъ ли сорокоустъ? — «А вѣдь это шестьдесятъ рублей».
— Не очень закажутъ, — вступилась молодая, — многія есть понимающія. У насъ теперь ихъ доходы упали. Прежде въ поминальный день поставятъ попы кошолку, такъ ее полную накладутъ яйцами, блинами, кренделями, а теперь пустая стоитъ.
— Мою тетку попъ призывалъ даже, уговаривалъ: — «Что же, говоритъ, вы хлѣбнаго для покойника стали жалѣть? Онъ, вѣдь, у васъ былъ хлѣбопашецъ»..
Въ этихъ очеркахъ мнѣ приходилось уже нѣсколько разъ говорить о сельскомъ духовенствѣ. Я долженъ сказать вообще, что въ другихъ губерніяхъ мнѣ приходилось слышать и благопріятные отзывы. Но въ Саратовской губерніи дѣятельность сельскаго священства отличается изнурительнымъ и темнымъ однообразіемъ. Изъ встрѣчъ нѣсколько иного характера могу привести только одного изъ городскихъ священниковъ, отца Виссаріона. Я встрѣтилъ его раза два на интеллигентскихъ собраніяхъ, но онъ обыкновенно слушалъ чужія рѣчи и молчалъ.