Красное и черное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ОПЯТЬ НА РОДИНѢ

Когда Имярекъ вернулся въ отечество, было раннее утро. Осеннее солнце золотило своимъ блѣднымъ лучомъ полуоблетѣвшія вершины березъ и мохнатыя лапы развѣсистыхъ елей. Лучъ этотъ упалъ навстрѣчу страннику и проникъ до глубины его сердца. Родина встрѣчала его послѣдней лаской лѣтняго тепла, и улыбалась ему, какъ милому и блудному сыну.

Почти три года провелъ Имярекъ въ непрерывныхъ скитаніяхъ и убѣдился на практикѣ въ томъ, что земля кругла, и что если заѣдешь слишкомъ далеко на востокъ, то придется неизбѣжно возвращаться съ запада.

Покамѣстъ русская земля, какъ деревня Проплеванная, переходила отъ Понтія къ Пилату и отъ одного азартнаго игрока къ другому, — онъ наслаждался природой на Ривьерѣ и на итальянскихъ озерахъ. Теперь, когда и русская природа неожиданно отмякла, а наступившая зима пахнула теплой сыростью, онъ возвращался домой и чувствовалъ себя, какъ женихъ или какъ именинникъ.

Нѣмецкій поѣздъ подошелъ къ русскому перрону. Вмѣсто вычурной готической вязи страннику явилась надпись квадратной жирной кириллицей: Станція Граница. Рядомъ стояла изба, въ прекрасномъ русскомъ стилѣ, съ коньками на крышѣ и рѣзнымъ кокошникомъ надъ воротами. Подъ кокошникомъ красовалась черная вывѣска съ девизомъ: Монополія.

Но душа странника раскрылась навстрѣчу всему родному и онъ былъ готовъ обнять даже мужичковъ, стоявшихъ у монопольнаго крылечка чиннымъ рядомъ съ стеклянной посудой въ рукахъ, или всю толпу носильщиковъ, бѣжавшихъ со всѣхъ сторонъ на приступъ къ поѣзду и вопіявшихъ: «Сюда, сударь, сюда»!..

— Пожалуйте паспортъ, господинъ!..

Выходъ изъ вагона замкнули на ключъ. Рослый жандармъ съ усами, торчавшими вверхъ, какъ два рыжіе штыка, сталъ на стражѣ у дверей.

Имярекъ снова почувствовалъ себя въ положеніи арестанта, какъ полагается русскому обывателю. Въ сердцѣ его, обнаглѣвшемъ за три года и привыкшемъ къ распущенности, шевельнулся малодушный страхъ и вспыхнуло желаніе бѣгства, какъ у контрабандиста, пойманнаго съ поличнымъ. Страхъ былъ безпричиненъ, ибо никакой контрабанды не было при странникѣ, если не считать мыслей и чувствъ, которыя, однако, не подлежать учету даже въ полицейскомъ участкѣ.

Впрочемъ, разсуждать и приготовляться не было времени, пограничный досмотръ быстро шелъ впередъ и именинное сердце странника расцвѣло ярче прежняго, ибо таможенные чиновники и жандармы уже пропитались, «довѣріемъ» по выпискѣ изъ Петербурга, и отпустили его съ миромъ и съ самой изысканной улыбкой.

Нѣмецкій поѣздъ замѣнился русскимъ, съ теплыми и просторными вагонами, гдѣ каждый пассажиръ, заплативъ за одинъ билетъ, норовитъ занять, по крайней мѣрѣ, три мѣста. Ѣдущихъ было мало, но на каждой большой станціи садились офицеры всѣхъ родовъ оружія, направляясь на сѣверъ. Въ Двинскѣ было ненастье и провожали запасныхъ. Трубы, мокрыя отъ дождя, играли громкій маршъ, а сзади раздавался еще громче вопль женской толпы и всѣ лица были мокры отъ слезъ и искажены отчаяніемъ.

Разговоры о войнѣ не умолкали ни на минуту.

— Посрамленіе! — вздыхалъ купецъ. — Япошки, макаки, а что раздѣлываютъ!..

Чухонецъ съ противоположной скамьи отзывался: — «Ничего не можно знать! У меня есть брата на войнѣ. Она пишетъ письма: „Милая брата!..“ А дальше все черное!..»

И разносчикъ у окна выкликалъ, потрясая телеграммами — «новое цынцаціонное сраженіе, три копейки! — Сорокъ тысячъ убитыхъ!»

Но никто не зналъ, были то японцы или русскіе, и нельзя было рѣшить, идетъ ли дѣло о приступѣ къ Портъ-Артуру или о новой битвѣ при Шахепу.

Черезъ двое сутокъ Имярекъ былъ въ Петербургѣ, и огромный сѣверный городъ предсталъ предъ нимъ во всемъ ужасѣ своего климата и грязи. Съ неба сыпалось что-то мелкое, снѣгъ или крупа; оно обращалось на панели въ полужидкое тѣсто, а дворники сметали его на мостовую и превращали въ слякоть. Потомъ начиналъ моросить мелкій дождикъ, какъ будто небо плакало надъ этимъ неудачнымъ, холоднымъ, гнилымъ, болотно-финскимъ городомъ. По календарю Суворина это называлось весной, хотя инженеръ Демчинскій протестовалъ въ открытыхъ письмахъ, оставаясь при особомъ мнѣніи, на зло оффиціальнымъ метеорологамъ. Но грязные ручьи канавъ вздувались и бѣжали впередъ, не обращая вниманія на всѣ календари, и въ ихъ неумолчномъ шумѣ Имярекъ уловилъ веселый, подмывающій звукъ.

Удивленными глазами смотрѣлъ Имярекъ на окружавшее его зрѣлище. Ни въ одной европейской столицѣ не было ничего подобнаго. Всѣ конки были одноколейныя, съ разъѣздами, какъ на манчжурской дорогѣ. Осенью и весной мосты разводились и предмѣстья становились недоступнѣе Портъ-Артура. Не было ни садовъ, ни зелени. Дома были, какъ каменные гробы, и храмы были аляповатой постройки, какъ будто расплылись отъ сырости. Въ каждомъ переулкѣ нищіе просили милостыню и половина жителей ходила въ рваномъ платьѣ. Но рубище ихъ имѣло особый покрой и считалось признакомъ народности. Люди въ сюртукахъ и мундирахъ обращались къ нимъ на «ты»; заушенія раздавались, какъ ходячая монета, и аккомпаниментъ выразительной русской рѣчи звенѣлъ въ воздухѣ.

— О, Петербургъ! — невольно подумалъ Имярекъ, — дитя русской бюрократіи!.. Ты, худосочный государственный младенецъ, съ раздутой головой и рахитически искривленными ногами! Ты ползалъ весь свой вѣкъ! Твои колѣни въ мозоляхъ и руки въ ссадинахъ… Какъ можешь ты научить Россію встать на собственныя ноги?…

Но въ это время тучи разорвались и край голубого неба выглянулъ надъ городомъ. Южный вѣтеръ пахнулъ надъ Имярекомъ и въ его мягкомъ шумѣ звучало счастливое обѣщаніе. Утихъ счастливый Аквилонъ! Это не осень и не весна… Самый климатъ смягчился!

Имярекъ ходилъ по улицамъ и жадными глазами искалъ слѣдовъ обновленія. Все было то же самое и все какъ будто измѣнилось. Дворники улыбались ему, городовые дѣлали подъ козырекъ и призракъ гороховаго пальто не перебѣгалъ ему дороги. Черную яму на «плевомъ мѣстѣ» завалили пескомъ. И псы лизали кровь Іезавели на камняхъ мостовой. Довѣріе носилось въ воздухѣ и взывало къ земскимъ голосамъ. Только Мещерскій меланхолически вздыхалъ — «Ахъ, отложить бы! Отложить хоть до новой весны». Изъ дальней Москвы со Страстного бульвара доносилось, какъ погребальное пѣніе: «Нѣтъ Агатона, нѣтъ болѣе моего друга Агатона!»

Тогда Имярекъ злорадно вспыхивалъ и восклицалъ вмѣсто отвѣта:

— О, тайный совѣтникъ Сверхъ-Вампировъ! Зачѣмъ хотѣлъ ты упечь всю Россію въ каторгу и въ арестантскія роты? Зачѣмъ собиралъ ты изгнившія ризы отжившаго строя, и кости, и волосы, въ повапленный гробъ своей усиленной охраны и выдавалъ ихъ намъ за явленныя мощи? Мы хотимъ жить, мы живые люди! Оставь насъ въ покоѣ, ужасная тѣнь Банко! Нашъ пиръ еще не начался, но тебѣ уже нѣтъ мѣста рядомъ съ нами!..

Такъ восклицалъ Имярекъ; и вслѣдъ его пламеннымъ рѣчамъ камни мостовой начинали шевелиться, выходили изъ своихъ гнѣздъ и складывались въ неожиданныя постройки. Жгучая струя вырывалась изъ-подъ ихъ подножія, пробѣгала, какъ землетрясеніе, и опять исчезала въ глубинѣ.

— Гроза близко! — говорилъ себѣ Имярекъ. — Спѣшите, пока еще не поздно! Гдѣ громоотводы? Ждать больше нельзя! Въ воздухѣ много электричества, обидъ неискупленныхъ и неотомщенныхъ, голода, отчаянія, угнетенія, плотнаго, какъ сухой туманъ, яростнаго невѣжества, слѣпой и стихійной злобы.

— Гроза близко! Чьи мудрыя чары, чьи ангельскія пѣсни своей силой и сладостью способны утишить ее и ввести въ русло, и заставить пролиться плодоноснымъ дождемъ на истощенную почву всероссійскаго четвертного надѣла?

Такъ спрашивалъ Имярекъ и немедленно самъ же давалъ отвѣтъ: — Намъ подвластны эти чары! Снимите съ насъ намордникъ, развяжите наши путы! — въ нашихъ сердцахъ и въ нашихъ нервахъ будущее Россіи. Наша сила, какъ перегрѣтый паръ, рвется наружу и близка къ взрыву; упругость ея неизмѣрима. Дайте ей вольный выходъ, она хлынетъ ключомъ, растопитъ русскіе снѣга и превратить эту двусмысленную слякоть въ настоящее лѣто. Изъ самыхъ дальнихъ угловъ она вытравить нечисть, выжжетъ гадовъ тьмы и червей гніенія и выплавитъ чистое золото изъ глубины великой народной души…

Имярекъ задыхался отъ своихъ словъ. Онъ хотѣлъ бы выкрикивать ихъ съ каждой кровли, онъ ощущалъ потребность бросить ихъ въ лицо первому встрѣчному, дворникамъ, извозчикамъ, бабѣ съ лоткомъ на углу; но дворники вопросительно улыбались и извозчики проворно подскакивали и отвѣчали: «Пожалте, Ваше-ство!..»

Но камни мостовой отзывались изъ-подъ его ногъ: «Прочь руки, ты, самозванный чародѣй! Мы — живые камни улицъ, наши ребра — сухи и тверды, наши грани тесаны молотомъ, крѣпкимъ каткомъ укатана наша звонкая грудь. Копыта скачущихъ коней извлекаютъ изъ насъ искры, ударъ желѣза будитъ въ насъ огонь. Мы таимъ подъ спудомъ планы будущихъ зданій. Намъ не нужно твоей указки, мы ждемъ на стражѣ, на перекресткѣ дорогъ!»

А рѣзвые ручьи канавъ звенѣли и рокотали кругомъ: