Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вместо того чтобы давать конкретное определение того типа события, которое является риском на финансовых рынках, понятие системного риска представляется категорией, куда по остаточному принципу включается все, что не вписывается в другие категории. Главным образом это относится к риску, возникающему от распространения различных способов управления рисками. Идея Маркса о революции является самым что ни на есть ярким примером системного риска. В то время как рыночный риск, кредитный риск и риск ликвидности относятся к событиям, вероятность которых может быть с определенной точностью рассчитана и от которой в принципе можно застраховаться, системный риск относится к событиям, которые мы едва ли можем вообразить, но которые тем не менее обладают потенциалом серьезно ухудшить прибыльность нашего участия в финансовых рынках.

Логика, по которой управление рыночным риском, кредитным риском и риском ликвидности может само стать источником риска, сходна с логикой шутки о бывшем хорватском президенте Франьо Туджмане и его большой семье, которые летят в самолете над Хорватией:

Хотя деривативы можно сконструировать так, что они сумеют защитить от рыночного риска, от кредитного риска и до какой-то степени даже от риска ликвидности, самым эффективным способом избавиться от системного риска является, возможно, упразднение рынка самих деривативов.

Хочется применить ту же логику и к монетарной политике. Один из основных сторонников идеологии свободного рынка, Милтон Фридман, однажды предложил выбрасывать деньги с вертолета в качестве средства борьбы с дефляцией[282]. Учитывая исторические примеры внедрения фридмановской политики в ее чистом виде в Чили, Боливии, Польше, России и Юго-Восточной Азии, мы могли бы предположить, что еще более эффективно было бы просто сбросить с вертолета Милтона Фридмана[283].

Рыночный риск, кредитный риск и риск ликвидности возникают из соотношения между известными известными и известными неизвестными. Системный риск отмечает предел знаний на рынке в заданный момент и является неизвестной неизвестной финансовых рынков. По мере того как рынок учится на прошлых кризисах и разрабатывает новые способы управления рисками для того, чтобы рассчитать вероятность таких событий, которые, как считается, стали причиной кризиса, и застраховаться от них, предшествующие системные риски переводятся в определенные рыночные, кредитные риски или риски ликвидности. Неизвестные неизвестные трансформируются в известные неизвестные. В свою очередь, эти новые методы управления рисками порождают новые риски, способные стать причинами следующих кризисов. Превращение неизвестных неизвестных в известные неизвестные порождает новые неизвестные неизвестные. Мы можем перефразировать жижековское определение реального, чтобы представить системный риск как то, что «сопротивляется риск-менеджменту».

В приведенном выше отрывке Жижек упрекает рамсфелдовскую эпистемологию в том, что она не учла четвертую категорию знания: неизвестное известное. Это категория фрейдовского (или, скорее даже, лакановского) бессознательного, которое является «знанием, которое само себя не знает»[284]. Мы можем последовать за Жижеком еще дальше и предположить, что «основными угрозами» системы глобального капитализма, которая все больше опирается на обращение денег на финансовых рынках, являются не столкновения с неизвестными неизвестными – с непредвиденными событиями, которые зачастую вызваны самими финансовыми рынками – а скорее, с неизвестными известными этих рынков, с «подавляемыми представлениями и предположениями», которым агенты на рынке «безотчетно следуют». Так каковы же неизвестные известные финансовых рынков?

Беглое объяснение недавнего финансового кризиса может поведать о том, что, с одной стороны, существовала орава ученых и финансистов, несущих слепую веру в модели неоклассических финансов, построенные на предпосылках рыночной эффективности. С другой стороны, были финансовые рынки, ознаменованные иррациональным обогащением и другими формами неэффективности. Финансовый кризис стал всего лишь неизбежным итогом расхождения моделей и рынков. Хотя такая трактовка не является полностью неверной, она не учитывает важный аспект функционирования финансовых рынков. Эта трактовка предполагает дихотомию между теми, кто верит в эффективность рынка – то есть плохо информированными и некритичными агентами – и теми информированными критиками, которые распознали истинную природу финансовых рынков и более не верят в их эффективность. Однако такое понятие веры является слишком упрощенным, чтобы ухватить то постидеологическое основание, на котором стоят современные финансовые рынки.

Вероятно, самую радикальную критику современных неоклассических финансов и присущей им идеи о рыночной эффективности предложил Бенуа Мандельброт. Он целился в самое сердце теории, отделяя предпосылку о том, что колебания цен на финансовых рынках происходят случайным образом, от предпосылки о том, что эти колебания нормально распределены. Мандельброт признает, что цены действительно могут быть случайными, в том смысле, что они являются непредсказуемыми, но он предлагает разделять «умеренную» и «необузданную» случайность[285]. Первая – случайность, которая описывается предпосылками теории вероятностей Гаусса: цены подчинены колоколообразному нормальному распределению, и каждое отдельное движение цены не зависит от предыдущих. Умеренная случайность – это то, с чем мы имеем дело, подбрасывая монету. Второй вид случайности этим предпосылкам, однако, не соответствует. Необузданная случайность может, например, вызвать явление турбулентности, которое обнаруживается в поведении ветра или рек. Турбулентность возникает, когда ламинарные движения материи превышают определенное пороговое значение и начинают усиливать друг друга, что создает новые и более сложные закономерности, которые нельзя свести к эффектам изначальных движений. Турбулентность производит внезапные и неистовые колебания, по масштабам значительно превышающие колебания, проявляющиеся в обычном состоянии материи. Другими словами, турбулентность обозначает резкий разрыв с «обычной» волатильностью ситуации. В сравнении с нормальным распределением, необузданная случайность ведет к куда более «аномальным» событиям. Маловероятные явления становятся менее маловероятными.

Суть критики Мандельброта, разумеется, в том, что цены на финансовых рынках следуют закономерностям необузданной, а не умеренной случайности. В этой связи частые случаи кризиса, когда цены сильно отклоняются от ожиданий рынка, не должны восприниматься как сюрприз, поскольку данные примеры «финансовой турбулентности» есть явления, присущие функционированию системы как таковой. «Рынок – рискованное место, куда более рискованное, чем представляется, когда вы беспечно полагаете, что цены болтаются вокруг умеренного гауссианского среднего»[286].

Основой аргументации Мандельброта является комбинация теоретических размышлений из теории вероятностей и эмпирических исследований исторических ценовых рядов. Мандельброт считается широко признанным математическим гением и представляет свои доводы в чрезвычайно убедительном виде. В связи с этим любопытно отметить его реакцию на критику со стороны ортодоксальных теоретиков финансов. Вот как Мандельброт это резюмирует:

Эта цитата позволяет понять, как идеология и вера работают в отношении финансовых рынков. Мы можем обратиться к пересказанному Жижеком анекдоту про Нильса Бора, чтобы в этом разобраться:

Примерно такая логика применима и к финансовым рынкам, и, возможно, даже к капитализму в целом. Кто на самом деле верит в то, что финансовые рынки нужны, чтобы эффективно распределять финансовые ресурсы с целью достичь самых высоких уровней производства и процветания? Истинно верующие в безусловные преимущества свободного рыночного финансового капитализма обнаруживаются все реже и реже, в особенности после финансового кризиса 2007–2008 годов. Даже Алана Гринспена, в ходе слушаний в конгрессе США, вынудили признать, что он нашел «изъян» в своей «идеологии», предполагавшей, будто «свободные, конкурентные рынки являются самым лучшим способом организовывать экономику». Оптимисты интерпретируют растущий скептицизм относительно эффективности финансовых рынков и их позитивной роли как исторический поворот, в рамках которого тенденция последних сорока лет к либерализации и дерегулированию будет обращена вспять. Более мрачная оценка свидетельствует о том, что финансовые рынки достигли стадии развития, что они больше не нуждаются в людях, которые будут в них верить как в основную движущую силу, отвечающую за обращение и распределение денег в мире. Вся наша экономика была выстроена вокруг представления о том, что рынки эффективны и что они дают самые лучшие оценки истинной цены различных активов, ценных бумаг и самих денег. Это стало настолько повсеместным, что вера отдельного человека больше не требуется. Все прекрасно работает, даже если мы в это не верим.

Вот что так точно иллюстрирует цитата из Мандельброта. Даже профессиональные финансисты не верят в ГЭР или в точность совокупности моделей, составляющих современные неоклассические финансы. Однако они продолжают их придерживаться, потому что модели работают вне зависимости от неверия тех, кто ими пользуется.

Различение Мандельбротом умеренной и необузданной случайности является различением между тем видом случайности, который хорошо поддается вычислениям вероятностей и риск-менеджменту, и тем, который, в сущности, является неуправляемым. В терминологии Жижека умеренная случайность может быть символизирована, в то время как необузданная случайность является «возвращением реального», в том смысле, что это форма финансовой волатильности, которая «сопротивляется символизации». Принимая теорию о том, что финансовые рынки подвержены необузданной случайности, мы должны принять и тот факт, что рискованность финансовых рынков в конечном счете неуправляема. Поскольку основная задача современных финансов – придумывать новые и все более сложные инструменты для управления рисками, такое признание было бы вредным. Оно стало бы признанием элементарной беспомощности. В этом отношении интересно посмотреть на одну из самых ранних реакций на теории Мандельброта, которую сформулировал Пол Кутнер:

Мандельбротовская критика современной финансовой теории является радикальной, поскольку затрагивает неизвестные известные, которые образуют базовые рамки мышления о финансовых рынках и управлении рисками. Жижек задействует идеи Канта для того чтобы подробнее разобраться в природе неизвестных известных: «что есть кантовское трансцендентальное априори, если не сеть этих “неизвестных известных”, горизонт смысла, о котором мы не подозреваем, но который всегда уже там, структурируя наш подход к реальности?»[290] Во второй главе мы исследовали соотношение между идеями Канта и Башелье. Благодаря Башелье современные финансы были основаны как дисциплина, исследующая априорные рыночные вероятности. Как мы видели, он заканчивает свою работу словами: «Сам того не ведая, рынок подчиняется закону, который им управляет – закону вероятности»[291]. Это является неизвестным известным финансовых рынков: представление о том, что цены на финансовых рынках ведут себя так, что они подчиняются вероятностному мышлению. Такая форма мышления в финансах предполагает различие между известными неизвестными (направление будущего движения цен) и известными известными (исторические данные о волатильности актива). Неизвестное известное является как раз различием между двумя этими категориями знания. Неизвестные известные финансовых рынков обеспечивают «горизонт смысла ‹…› структуриру[ющий]наш подход к реальности».

Мы также увидели, что ГЭР может обладать статусом аналитического или синтетического суждения. Разногласия между неоклассическими и поведенческими финансами имеют место только на уровне ГЭР, являющейся синтетическим суждением. На кону стоит только вопрос о том, соответствуют ли эмпирические рынки, и если да, то до какой степени, теоретическому определению рыночной эффективности. Однако в основе этих разногласий лежит идея о ГЭР как об аналитическом суждении. Только принимая ГЭР как имеющую смысл теоретическую концепцию, мы можем осознанно выяснять, описывает ли она реальные рынки или нет. В этом отношении, ГЭР как аналитическое суждение образует неизвестное известное. Поэтому аргументы Мандельброта столь неприятны. Они не просто ставят под сомнение известные известные и известные неизвестные неоклассической теории финансов и все модели управления рисками, выведенные из этой теории. Они оспаривают пригодность неизвестных известных, лежащих в основе всего. Та критика, которую предложил Мандельброт не только утверждает, что нынешние модели риск-менеджмента являются неполными и неэффективными. Она предполагает, что идея о том, что риском на финансовых рынках можно управлять, – ошибочна.

Неизвестное известное – это бессознательное, и согласно знаменитой лакановской максиме «бессознательное выстроено как язык»[292]. На финансовых рынках неизвестное известное выстроено языком теории вероятностей. Сатьяжит Дас приводит пример этой структуры, когда делает следующее наблюдение о так называемых мозгляках (англ. quants), то есть об ученых, которые строят свои модели финансового риска на основании очень сложной количественной финансовой теории:

Задача теории вероятностей как раз состоит в том, чтобы делать упрощающие предположения, которые позволяют статистически сравнивать различные гипотетические ситуации. Изначальное озвучивание предпосылок, необходимых для того, чтобы определенный аргумент или вычисления имели смысл, показывает, что автор научной публикации или создатель модели риска является реалистом; он прекрасно понимает, что эмпирическая реальность не обязательно удовлетворяет параметрам модели. Эта декларация является признанием существования известных неизвестных в финансовой модели. В то же время декларирование этих предпосылок также является подтверждением того, что в основе модели лежат неизвестные известные: «Я прекрасно знаю, что эта модель не соответствует природе действительной реальности, тем не менее я буду продолжать, словно она на самом деле ей соответствует». Иными словами, знание о том, что модель не соответствует природе действительной реальности, не включено в саму модель. Оно остается неизвестным известным.

Деньги и деривативы

Значение возникновения финансовых деривативов и экспоненциальный рост объемов тех рынков, на которых они торгуются, состоит не в трансформации структуры и функционирования финансовых рынков. Деривативы еще и продвигают финансиализацию. Согласно Эпштейну, «финансиализация означает растущую роль финансовых мотивов, финансовых рынков, финансовых факторов и финансовых институтов в работе национальной и международной экономики»[294]. Эпштейн сообщает, что финансиализация происходила в течение последних тридцати-сорока лет. Если мы сопоставим это с эволюцией деривативов, нам станет очевидно, что два этих процесса связаны.

Если подумать о деривативах как об инструментах для оценки риска, можно увидеть, как замечательно они позволяют увязать цены на финансовых рынках, которые при прочих равных сильно различаются. Риск является чертой, присущей всем финансовым рынкам, и оценка риска, таким образом, обеспечивает практически универсальное мерило для соотнесения того, как образуется цена на разных рынках. Важнейшей функцией деривативов, согласно Брайану и Рафферти, является обеспечение «соизмеримости финансовых рынков» через реализацию двух взаимосвязанных задач:

Как я уже упоминал, самая простая форма арбитража возникает, когда один и тот же товар торгуется по разным ценам на разных рынках – например, если золото торгуется по разным ценам на LBMA (Лондон) и NYMEX (Нью-Йорк). По мере того как финансовые рынки развиваются и становятся более сложными, то же происходит и с арбитражем. Предоставляя финансовым рынкам соизмеримость, они дают практически бесконечные возможности для сравнения цен, для того чтобы найти возможность для арбитража. Брайан и Рафферти более подробно описывают способность деривативов к соизмерению:

Если финансовые рынки обладают врожденной тенденцией автоматически стремиться к состоянию равновесия и эффективности, эта «сложная сеть конверсий» является просто спекулятивной инфраструктурой, которая позволяет трейдерам, специализирующимся на арбитраже, очень эффективно работать в качестве санитаров системы, постоянно обследуя состояние рынка, моментально корректируя ценовые несоответствия и получая небольшую награду за свои великодушные усилия. Однако если рыночная эффективность является идеологической ширмой, скрывающей постоянное образование расхождения цен, которому способствует постоянно растущая на рынках волатильность, тогда от «системы деривативов» как «сложной сети конвертаций» выигрывают пауки-спекулянты, которые могут использовать ее, чтобы урвать свою долю в непрерывном потоке прибылей.

Хотя Брайан и Рафферти, похоже, склоняются к первому сценарию, они предлагают очень точные и вполне состоятельные наблюдения относительно функционирования деривативов, вне зависимости от того, какие у нас могут быть нормативные и идеологические предпочтения по вопросу деривативов:

Поскольку деньги обращаются не только на финансовых рынках, но и во всех остальных секторах экономики, соизмеримость между деньгами и капиталом и в конечном счете капитализация всех форм денег, которой способствует распространение финансовых деривативов, позволяет рациональности (или отсутствию таковой) финансовых рынков проникнуть во все те сферы жизни, что выстроены вокруг денег. Деривативы становятся проводником финансиализации самих денег.

Способность деривативов делать «все активы более похожими на деньги» означает, что в сегодняшнем финансовом капитализме объектом спекуляции становится все большее число активов. Теперь на финансовых рынках торгуются не только предсказуемые акции, государственные облигации и валюты. Цены на недвижимость, энергию, еду и массу других повседневных активов тоже определяются на финансовых рынках, в результате чего отголоски волатильности этих рынков слышны в сферах жизни частных домовладельцев, потребителей и обычных семей.

Возможно, самым значительным последствием возникновения финансовых деривативов и экспоненциального роста объемов торговли ими стало растущее разъединение торгов на финансовых рынках и владения базовыми активами. В то время как акция General Motors представляет из себя частичку коллективного владения компанией, держатель опциона колл на ту же акцию ничем в GM не владеет. То же относится к деривативам на облигации, валюты и в особенности к деривативам, привязанным к разным индексам, когда и сам базовый актив является не чем иным, как абстрактной цифрой.

Растущее отделение финансовой торговли от владения базовыми активами означает, что финансовые прибыли также все больше отделяются от прибылей в базовой экономике. В то время как прибыли на рынке акций сильно связаны с прибыльностью компаний, к которым акции относятся, то же самое нельзя сказать о деривативах на акции. Хотя в общем и целом держатели колл-опционов на акции будут иметь прибыль при общем росте экономики и росте цен акций, держатели пут-опционов и продавцы колл-опционов будут получать прибыль в случае спада в экономике и снижения цен акций. Если коротко, то деривативы позволяют трейдерам делать деньги не только когда рынок идет вверх, но и когда он идет вниз. На самом деле продажа без покрытия, которая является продажей ценной бумаги, не находящейся во владении продавца, а просто «одолженной» им до тех пор, пока она не выкуплена снова, делала это возможным даже до изобретения финансовых деривативов, но распространение этих инструментов приумножило существующие возможности. Таким образом, рост объемов торговли деривативами означает появление на финансовых рынках растущего числа агентов, чьи интересы не совпадают с интересами всей экономики. Этот класс агентов получает прибыль, когда отдельные бизнесы или целые экономики постигает крах.

Концепция финансиализации не просто означает, что финансовые и производственные сферы экономики полностью разъединены. Мы видели, как колебания цен на рынках деривативов могут оказывать значительное влияние не только на определение цен на базовых рынках, но даже на работу реальной производящей экономики. Существует двусторонняя причинно-следственная связь между рынками деривативов и остальной экономикой. По мере того как объем торгов на рынках деривативов растет, влияние ценовых колебаний на этих рынках, оказываемое на остальную экономику, становится столь же большим. Такое развитие событий означает, пользуясь расхожим выражением, что мы имеем дело с движением в сторону того, что «финансовый» хвост виляет «производящей» собакой.

Предложение и желание посткредитных денег

[282] Friedman M. The Optimum Quantity of Money. P. 4.

[283] Кляйн Н. Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф.

[284] Žižek S. How to Read Lacan. P. 52.

[285] Mandelbrot B. and Hudson R. The (Mis)Behaviour of Markets. P. 32.

[286] Mandelbrot B. and Hudson R. The (Mis)Behaviour of Markets. P. 169.

[290] Žižek S. ‘Philosophy, the «Unknown Knowns», and the Public Use of Reason’. P. 137.

[291] Bachelier L. Theory of Speculation. P. 77.

[292] Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа. С. 25.

[294] Epstein G.A. Financialization and the World Economy. P. 3.