Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В шутке братьев Маркс, которую Жижек многократно цитирует, Граучо сидит в ресторане. Когда к нему подходит официант со стандартным вопросом: «Чай или кофе?», он отвечает «Да, пожалуйста!»[309] Эта шутка показывает, как казалось бы нейтральный выбор из двух альтернатив содержит внутреннюю логику с определенными предпосылками. Ответ Граучо идет наперекор этой логике и поэтому может служить отправной точкой для обнаружения предпосылок ложного выбора. Схожая логика имеет место при выборе между кейнсианством и монетаризмом.

Прежде всего, выбор между фискальной экспансией кейнсианства и монетаристским режимом экономии представляет оба варианта как взаимоисключающие, наподобие того, как официант предлагает выбрать между чаем и кофе по принципу либо-либо. Любопытно, что и правительство США, и Европейский союз, и правительства многих других стран на самом деле ответили на финансовый кризис в стиле Граучо. Их мгновенной реакцией на кризис, проявивший себя на финансовых и денежных рынках как кризис ликвидности, стало накачивание этих рынков ликвидностью в виде кредитов центрального банка. Это в высшей степени кейнсианская реакция, хотя, может, и не такая, какую бы сам Кейнс себе представлял. Вместо того чтобы стимулировать реальную производящую экономику напрямую, предоставляя дополнительные фидуциарные деньги через государственные расходы, деньги, данные в рамках государственной финансовой помощи, были в основном перенаправлены в финансовую систему.

За кейнсианским стимулированием финансовых и кредитных рынков последовала вторая волна политических вмешательств. Эти вмешательства касаются государственных фискальных политик. Хотя кейнсианское стимулирование представляется очевидным выбором в случае финансовых и кредитных рынков, режим денежной экономии государственных расходований теперь подается в качестве единственного разумного пути выхода из кризиса. По крайней мере в Европе этот тренд более чем очевиден. В 2012 году правительства стран ЕС подписали финансовое соглашение, обязавшись сохранять дефицит своих государственных бюджетов в строго обозначенных рамках. Между тем политика администрации Обамы в США была менее однозначной, до такой степени, что традиционный баланс между кейнсианской Европой и неолиберальной Америкой несколько сместился. Вот как один комментатор обобщает две волны государственного вмешательства в случае Европы:

Мы видим, как правительства (и европейский пример здесь является наиболее очевидным) ответили на вопрос, поставленный финансовым кризисом – «Кейнсианство или монетаризм?» – (Граучо) марксовской репликой «Да, пожалуйста!» Когда дело касается банков и финансовых рынков, государства применяют кейнсианство. Когда оно касается граждан и простых людей, использующих деньги, государства применяют монетаризм. Впрочем, ситуация здесь более сложная, чем пример простого лицемерия и двойных стандартов. Не то чтобы государство сначала выбирает кейнсианство, а потом монетаризм. Тут мы имеем дело с диалектической логикой, в рамках которой первый выбор приводит к набору обстоятельств, обусловливающих второй выбор. Государственное вмешательство в банковскую систему и финансовые рынки создало огромный государственный долг, представленный затем как раз в виде причины того, почему государство должно сократить свои расходы.

Влияние этой логики только усиливается тем фактом, что государственный дефицит финансируется за счет банковских займов и финансовых рынков. Это означает, что фискальный баланс становится все более уязвимым к колебаниям на этих рынках, в особенности в случае процентных ставок. Из-за этой уязвимости государства должны выбрать такую фискальную политику, которую, по их убеждению, предпочтет «рынок». Перед подписанием финансового соглашения ЕС 2012 года датский премьер-министр от Социал-демократической партии Хелле Торнинг-Шмитт объявила:

В этой цитате есть некая подмена. Основной аргумент не в том, что эта новая и дисциплинированная фискальная политика непременно хороша для датской экономики как таковой. Скорее, по убеждению премьер-министра, это то, чего финансовые рынки хотят от Дании. В лакановских терминах причиной подписания соглашения было не желание фискальной дисциплины как таковой (хотя мы не можем исключать, что имеет место некоторая степень избыточного наслаждения от того, чтобы позволить себе упасть до уровня незначительного инструмента воли финансовых рынков), а желание быть желанным большим Другим финансовых рынков. Возможной же наградой за соответствие требованиям финансовых рынков станет то, что Дания и другие страны, подписавшие соглашение, станут объектом желания этих рынков, что предотвратит рост процентов по государственному долгу.

Хотя на первый взгляд финансовый кризис 2007–2008 годов выглядит так, словно он стал началом конца финансового капитализма, по-видимому, кризис и ответная реакция на него со стороны США и ЕС в конечном счете поспособствовали движению в сторону финансиализации все больших сторон жизни. Мы уже исследовали тенденцию к деполитизации монетарной политики большинства государств, когда любая проблема сводится к вопросу об администрировании в соответствии с заранее установленными целями (поддержание низкого уровня инфляции), которые реализуются главным образом технократами из полунезависимых центральных банков. Подписание фискального соглашения ЕС можно принять за симптом того, что деполитизация проникла и в область фискальной политики.

Выбор между кейнсианством и неолиберальным монетаризмом является ложным и еще по одной, даже более важной, причине. Когда экономическая политика формулируется как выбор между повышением и понижением налогов, повышением и сокращением социальных выплат, повышением и снижением государственных расходов, это в то же время ведет к сужению политического поля. Экономические вопросы, обсуждающиеся в современной мейнстримной политике, выглядят так: «Как государство должно тратить свои деньги?» С помощью Хайдеггера мы можем сказать, что вопрос такого рода работает в онтическом пространстве. Такой тип вопроса всего лишь апеллирует к деньгам как к сущему, когда требуется выяснить, что мы хотим сделать с деньгами как с определенным сущим? Хотя этот вопрос действительно представляет важную политическую проблему, он имеет склонность скрывать фундаментальное онтологическое вопрошание в отношении денег.

Экономическая политика, сводящаяся к выбору между кейнсианством и монетаризмом, является симптомом Seinsvergessenheit в отношении вопроса денег в его политическом измерении. Онтологический вопрос, который нужно задать, таков: «Как мы хотим, чтобы деньги были?» Используя более приземленные категории, мы можем переформулировать его так: «Какого рода деньги мы хотим иметь в современном мире?»

Заключение: жизнь после долга – революция в эпоху финансового капитализма

Когда Маркс и Энгельс писали свой манифест, они выделили буржуазию и пролетариат как два противоборствующих класса в обществе. Буржуазия была господствующим классом, живущим за счет всего остального общества. В свою очередь, пролетариат являлся классом с революционным потенциалом. Выделение этих двух классов, разумеется, основывалось на марксистском анализе общества. Это был анализ промышленного капитализма.

На сегодняшний день марксистский анализ классовой борьбы и революции является одновременно и актуальным, и устаревшим. Анализ промышленного капитализма, кажется, не вполне адекватно описывает структуру нашей экономики. Мы больше не живем в эпоху промышленного капитализма. Это не означает, что не Земле больше не существует промышленного производства. Как раз наоборот: тот объем производства, о котором Маркс писал во времена «Капитала», ничтожен по сравнению с сегодняшним. Однако то, как распределяется богатство между разными классами в сегодняшнем обществе, не укладывается полностью в логику производственной эксплуатации. Определяющая черта современного капитализма – это логика финансов, которая позволяет одному классу доминировать за счет того, что мы можем назвать денежной эксплуатацией.

Как уже было неоднократно упомянуто, название этой книги обыгрывает двойной смысл выражения «делать деньги». Стандартный марксистский анализ эксплуатации и классовой борьбы базируется в основном на первом (и самом очевидном) понимании этой фразы. Через классический анализ отношений между трудом, товарами и капиталом Маркс показывает, как капиталист «делает деньги» путем накопления прибавочной стоимости, полученной за счет работника. Однако же такое понимание «делания денег» всего лишь относится к неравномерному распределению денег, уже существующих в обороте. Маркса интересует производство и присваивание стоимости, а не создание денег как таковых. Справедливости ради стоит заметить, что Маркс делится некоторыми соображениями о роли финансов и кредита в системе капиталистического производства и накопления. В то же время эти соображения не складываются в стройную теорию и их важность для общего анализа денег и капитала не очевидна[312].

Основной аргумент данной книги выстроен вокруг исследования вопроса онтологии денег, который имеет отношение ко второму пониманию фразы «делать деньги». Вот этот вопрос: «Как есть деньги сегодня?» Мы рассмотрели, как бытие денег создается взаимодействием трех различных онтологических измерений: реального, символического и воображаемого. Через эти три измерения деньги получают возможность проявить три свои различные сущности: товарных, фидуциарных и символических денег. При этом нужно оговориться, что эти формы стоит рассматривать как идеальные типы, поскольку конкретные исторические деньги никогда не предстают в единственном чистом виде, а являются результатом взаимодействия всех трех измерений.

Преобладающая форма денег сегодня – посткредитные деньги. Такие деньги создаются частными коммерческими банками, когда они выпускают кредиты, обращающиеся в обширной и эффективной системе кредитных платежей. Система кредитных платежей, вкупе с системой межбанковского кредитного взаимозачета, позволяет кредитам частных банков функционировать как средство платежа, то есть как деньги. Выпуск и оборот таких денег поддерживается государствами и их центральными банками несколькими способами. Во-первых, государство позволяло и даже поощряло возникновение системы электронных кредитных платежей, тем самым передавая контроль за денежной инфраструктурой экономики в частные руки. Поскольку все меньшее количество финансовых трансакций осуществляется с помощью наличных (фидуциарных) денег относительно банковских кредитных денег, получается, что некогда суверенная привилегия государства создавать деньги оказалась отдана частным агентам, работающим в основном ради прибыли. Во-вторых, западные центробанки придерживаются правила, что вмешиваться в межбанковские денежные рынки и другие сектора частной банковской системы стóит только для поддержания ее в текущем виде. Создание кредита и денег в такой системе воспринимается в основном как явление, на которое политики не в состоянии воздействовать, до той, правда, поры, пока система не окажется в кризисе. В этом случае спасение системы становится вопросом политической обязанности. Век посткредитных денег отличается постполитическим отношением к монетарной политике. Ну и, наконец, последнее. Хотя наличные деньги составляют лишь малую долю всех денег в обращении, они продолжают играть важнейшую идеологическую роль, обеспечивая идеальный, фантазматический образ денег как таковых. Это помогает и тем, кто пользуется деньгами, и государственным чиновникам продолжать верить в то, что деньги в конечном счете создаются государством, а банки всего лишь являются финансовыми посредниками между заемщиками и кредиторами. В результате мы толком не осознаем ни роль банков в процессе создания денег, ни бессилие государства в вопросах монетарной политики (на которое оно само себя и обрекло).

Основной смысл исследования онтологии денег заключается в том, чтобы вновь вернуть вопрос о создании денег в политическую плоскость. Эволюция различных форм денег не просто связана с повышением удобства и эффективности. Деньги не просто являются способом решения практической задачи. То, как создаются деньги в обществе, демонстрирует важные принципы распределения власти и прибыли в этом обществе. Британскому банкиру XIX века Майеру Амшелю Ротшильду приписывают следующее утверждение: «Дайте мне управлять деньгами страны, и мне нет дела, кто будет устанавливать там законы». Как было показано в этой книге, парадигма посткредитных денег способствует эксплуатации посредством простой процедуры создания денег. Частным банкам отдано право создавать значительный объем денег в наших экономиках. В тот момент, когда деньги запускаются в обращение в виде кредита, по которому нужно платить проценты, или в виде финансового капитала, это приносит огромные прибыли их создателям. Парадигма посткредитных денег дает возможность определенному классу в международной системе банков и финансовых рынков зарабатывать деньги просто через их создание. И хотя очевидно, что эксплуатация труда в том виде, в каком ее описал Маркс, по-прежнему существует, само распределение богатства, присвоенного в рамках промышленной эксплуатации, может становиться предметом эксплуатации денежной. Как показал Маркс, деньги в форме капитала являются основным элементом эксплуатации труда. Однако на сегодняшний день то, как этот капитал работает, также обусловлено глобальными финансовыми рынками и международными банками. В век посткредитного финансового капитализма можно эксплуатировать даже старых добрых промышленников-капиталистов.

Применительно к деньгам вопрос о Seinsvergessenheit, уже упомянутый в предисловии, не относится только к экономике мейнстрима. Он также является предметом публичных дискуссий и политических размышлений. Многим сегодня кажется, что с банковской и финансовой системой что-то не так на фундаментальном уровне. Пока экономика в целом по-прежнему переживает период сокращений и урезаний после 2008 года, крупнейшие банки и финансовые институты, похоже, уже вернулись на докризисный уровень прибылей, зарплат и премий. Уровень экономического неравенства продолжает расти, и это связано не только с тем, что бедняки и средний класс становятся беднее, но и с тем, что богатые становятся существенно богаче. При этом мало кто знает, как с этим бороться. Самым радикальным предложением, широко обсуждавшимся в политических кругах, было, по-видимому, введение так называемого налога Тобина на финансовые трансакции, налога, который в лучшем случае немного скорректирует перемещения финансового капитала, а в худшем – даст возможность ловким трейдерам в очередной раз заработать на арбитраже. Концепция налога Тобина остается в рамках онтического мышления, концентрирующегося только на обращении денег как сущностей. Даже тогда, когда центральные банки принимают не самые традиционные меры монетарной политики, такие как количественное смягчение, являющееся нестандартным способом создания денег в посткредитной парадигме, это делается с целью сохранения статус-кво, а не изменения системы. Предложения, касающиеся онтологии образования денег, направленные на радикальное изменение того, как «делаются деньги», обычно можно обнаружить лишь на периферии общественно-политических дискуссий, да и там они отметаются как выдумки «чокнувшихся на золотом стандарте», «ностальгирующих», «утопистов», «радикалов» и прочих сумасшедших. Политический Seinsvergessenheit денег упрощается до того, что текущий способ создания денег представляется самым естественным и единственно возможным.

Похожим с Ротшильдом образом высказывался промышленник Генри Форд: «Это очень даже неплохо, что люди не понимают, как работают наша банковская и монетарная системы, в противном случае, думаю, уже завтра была бы революция». Смена промышленного капитализма на финансовый – не просто изменение способа извлечения прибыли и эксплуатации. Это существенно влияет на наши представления о возможности революции. Целью данной книги не является обсуждение того, хорошая ли вещь революция или нет. Несложно показать, как финансиализация капитализма и доминирование посткредитных денег создали массу проблем по всему миру. А вот продемонстрировать, что революция – непременно лучший способ их решить, совсем не так просто. Революции могут быть прекрасны, но очень часто они в то же время и отвратительны. Однако, если отбросить наше отношение к революции, стоило бы подумать и представить, как бы она могла выглядеть в современности.

Переход от промышленного капитализма к финансовому не означает, что он сопровождается устранением классовых противоречий. В марксистском анализе классовая позиция определяется отношением субъекта к средствам производства. Капиталисты – это те, кто владеет средствами производства и контролирует их, у рабочего же класса нет ничего, кроме его рабочей силы, которую он вынужден продавать капиталистам. Финансовый вариант капитализма отличается тем, что присвоение богатства и прибыли происходит не только и не столько через производство и продажу товаров. С приходом парадигмы посткредитных денег сам процесс создания денег и обеспечения их обращения стал весьма выгодным и важным бизнесом. Это создает ось классовых противоречий, дополняющую классическое марксистское разделение на работника и капиталиста. Эволюция экономики, в значительной степени построенной на кредитных деньгах, привела к постепенной передаче привилегии создавать деньги в руки частных банков. В результате получается, что, когда эти деньги пускаются в обращение на финансовом рынке, прибыль, созданная в производственном секторе экономики, распределяется и присваивается теми агентами, которые занимают на этом рынке выгодное положение. Таким образом, в условиях современного финансового капитализма, классовая позиция определяется позицией субъекта относительно инфраструктуры, где заемные средства создаются и вращаются. Этот критерий в конечном счете и разводит два класса: должников и кредиторов. Кредиторы – правящий класс, а должники потенциально могут стать классом революционным.

Четко выделить и мобилизовать революционный класс должников, безусловно, очень сложно из-за того, что большинство людей одновременно и должники, и кредиторы. Нередки случаи, когда человек является должником, имея ипотечный кредит и банковский заем, и в то же время является кредитором в силу наличия у него банковского депозита и сбережений на пенсионном счету, которые инвестированы в акции или облигации. Более того, государства, выступающие в роли крупнейших должников, искажают картину еще больше, поскольку неясно, кто на самом деле обязан возвращать огромные долги, накопленные такими государствами, как США, Италия, Греция и другими. На это Маркс, конечно, возразил бы, что размывание классовых границ – лишь временное явление и классовые интересы будут становиться все более четкими по мере того, как история начнет приближаться к развязке в виде революции.

Определяющая привилегия, которой наделен класс кредиторов, – это не просто способность делать деньги, а способность делать деньги просто за счет создания денег. Большинство денег сегодня выпускается как долг. Однако это не значит, что любой долг – это деньги. Многие сегодня могут взять заем и таким образом создать долг. При этом далеко не все могут создать долг, который будет работать как деньги. Вообще-то это специальная функция банков. В религиозном обществе священники находятся на особом положении, поскольку их слова совпадают со словами Бога. В посткредитном капитализме банки тоже на особом положении, поскольку их долг является деньгами. Кредит, выпускаемый ими, принимается всем экономическим сообществом и поэтому сразу же начинает работать как деньги. Принципиальная разница между классом кредиторов и заемщиков связана с этой возможностью создавать деньги. Кредиторы могут создавать деньги сами, или по крайней мере они находятся в такой ситуации, что могут получать выгоду от создания денег. А вот должники не способны создавать деньги. Поэтому им нужно платить деньги за пользование деньгами. В самом простом виде деньги платятся в виде процентов по займу. Проценты по займу можно рассматривать как некий налог, который заемщик платит за пользование монетарной системой. Сегодня большинство государств является чистыми должниками, и проценты, выплачиваемые ими банкам и частным инвесторам, составляют значительную часть их бюджетов. Таким образом, те обычные налоги, которые платят граждане, конвертируются в «налог», выплачиваемый государством за использование денег.

У Маркса прибавочная стоимость возникает, когда работник производит потребительскую стоимость сверх суммы, что выплачивается ему за вложенный труд. Эксплуатация возникает, когда эта прибавочная стоимость присваивается капиталистом. Работник вынужден участвовать в этом обмене труда на деньги, поскольку у него нет средств для того, чтобы заработать на своем труде самостоятельно. Похожим образом мы можем рассматривать процент как некую денежную прибавочную стоимость, символизирующую современный посткредитный капитализм. Кредитные деньги создают эту прибавочную стоимость, так как возвращать нужно сумму, превышающую капитал[313]. Те, кто пользуется деньгами, должны участвовать в подобных трансакциях, поскольку сами создавать деньги они не могут. Даже если определенный пользователь денег не будет влезать в долги, накопив нужное ему количество денег, кто-то в монетарной системе все равно выплачивает процент по займу, который и создал изначально эти деньги. Даже если пользователи денег по отдельности не станут ничего брать в долг, класс должников будет коллективно эксплуатироваться до тех пор, пока монетарная прибавочная стоимость будет присваиваться классом кредиторов – главным эмитентом кредитных денег.

Такие размышления о проценте как об источнике монетарной эксплуатации и как о налоге, который платят пользователи денег, конечно же, идут вразрез с тем, как мы обычно представляем себе процент. Это, безусловно, противоречит тому, как процент преподносится в дискурсе экономики мейнстрима. Обычно процент представляется в виде некой арендной платы, которую заемщик отдает кредитору за использование денег в течение определенного периода времени. В таком ключе процент – это компенсация, которую получает кредитор за то, что не может воспользоваться выданными деньгами в других целях, и за риск того, что заемщик не вернет долг. Хотя предшествующий анализ посткредитных денег, несомненно, намекает на своевременность пересмотра представлений о проценте, на данный момент задача состоит не в том, чтобы отвергнуть общепринятые понятия о проценте, а лишь в том, чтобы раскрыть дополнительное свойство денег, скрытое привычными представлениями. Давайте обратимся к небольшой аналогии.

Представьте, что слова появлялись бы в языке с правами собственности на них. Каждый раз, когда пользователь языка хочет употребить определенное слово, ему следует уплатить небольшую сумму настоящему «владельцу» слова – тому, кто первый его использовал. Подобное развитие событий звучит странно применительно к тому, как мы обычно рассматриваем язык, и большинство людей были бы возмущены попыткой нагреть руку на языке как таковом. Мы не думаем о словах в языке как о чьей-то собственности, а, скорее, как о коллективной системе смысла, разделяемой в обществе всеми, кто потратил время и силы на то, чтобы язык выучить. Создание нового слова возможно благодаря обилию уже имеющихся слов. Мы можем отдать должное человеку, которому пришла в голову идея нового слова, но в то же время понятно, что это произошло благодаря всей языковой системе. Поэтому бессмысленно облагать налогом использование слов.

В отличие от языка, о деньгах мы думаем как о собственности конкретного человека. Деньги являются системой, позволяющей отследить, какой покупательной способностью обладает человек в рамках этой системы. В то время как деньги, безусловно, обладают такой способностью, они являются и коллективной системой, разделяемой всеми членами общественного коллектива. Как и язык, денежная система экономического сообщества работает только потому, что члены сообщества организовали свои взаимоотношения вокруг этой денежной системы. В этом смысле что попрошайка, что миллиардер в равной степени поддерживают систему до тех пор, пока они ведут себя так, будто условность, обращающаяся в сообществе как деньги, действительно является деньгами. Попрошайка и миллиардер различаются тем, сколько каждый лично имеет денег, но у них равная доля денег, понимаемых в виде системы, структурирующей их экономические отношения. «Многие вещи в жизни – машины, любовницы, рак, – говорил Джон Кеннет Гэлбрейт, – важны только тем, у кого они есть. Деньги, напротив, в равной степени важны и тем, у кого они есть, и тем, у кого их нет»[314]. Суть в том, что верно и обратное: и те, у кого есть деньги, и те, у кого их нет, в равной степени важны деньгам. Деньги богачей имеют стоимость только до тех пор, пока бедняки принимают эти деньги за деньги.

Когда мы начинаем говорить о деньгах, применяя подобные термины, та неизбежность, с которой мы принимаем денежную систему, построенную на кредитных деньгах, похоже, исчезает. Почему пользователи денег должны загонять себя в долги, чтобы стать частью этой системы? Почему пользователи денег в рамках экономического сообщества должны платить комиссию определенным агентам внутри денежной системы для участия в ней, учитывая, что система поддерживается совместными усилиями и вложениями всех участников сообщества? И какова в таком случае моральная ответственность должников по выплате своих долгов, если они были им навязаны системой, которая в любом случае создает больше задолженностей, чем в принципе возможно погасить? Все эти вопросы могут быть суммированы соображением, которое высказал Дэвид Гребер: «…у денег нет собственной сущности. Они ничем не являются, а значит, их природа всегда была и, судя по всему, всегда будет предметом для политических распрей»[315]. Нам необходимо противодействовать превалирующему Seinsvergessenheit в денежных вопросах и настаивать на том, что вопрос о бытии денег – политический. Ключевая задача состоит в том, чтобы обнажать политическую природу денег, поскольку это дает каждому гражданину право ставить под сомнение аспекты той денежной системы, с которой он имеет дело. Если демократия при капитализме что-то значит, она должна включать право граждан влиять не только на то, как государство распоряжается общественными деньгами, но и в том числе, какие именно деньги должны обращаться в обществе. Если такой вопрос не является частью формальной структуры демократии, это вынуждает людей выходить за рамки демократии, чтобы выражать свое демократическое участие.

В условиях промышленного капитализма крайняя мера, на которую может пойти рабочий класс, – это забастовка. Коллективный отказ от работы оказывает мгновенное давление на капиталистический класс владельцев производства не только через приостановку создания стоимости и накопления прибыли. Отказ также демонстрирует, кто является настоящим источником стоимости, без которого никакой стоимости и не было бы. Перестройка классовых противоречий в результате перехода от промышленного капитализма к финансовому означает, что меняется и революционный потенциал угнетенного класса. Забастовка – неподходящий способ сопротивления классу кредиторов. Во-первых, класс кредиторов не извлекает прибыль непосредственно из производства товаров. Как мы убедились, инвесторы на финансовых рынках могут создавать прибыль и когда рынок идет вверх, и когда он идет вниз. Во-вторых, класс должников не идентичен рабочему классу. На самом деле одним из последствий финансиализации и глобализации денежной системы является перебрасывание производства в страны с низким уровнем заработной платы – в Азию, Южную Америку и Африку – означающее, что многие люди, принадлежащие к традиционному рабочему классу на Западе, остались без дела. У этих людей просто нет той работы, которую они могли бы отказаться выполнять. Тем не менее это не означает, что у них нет революционного потенциала. То, что было забастовкой для класса рабочих при промышленном капитализме, стало коллективным отказом выплачивать долги для класса должников при финансовом капитализме. В экономике, где в конечном счете бóльшая часть денег является долгом, нужно чтобы те, кто ими пользуется, не только принимали такие деньги и верили в них. Требуется, чтобы они возвращали свои долги. Однако, если бы большое количество людей решили коллективно отказаться возвращать долги, на практике система перестала бы работать.

Сразу же после так называемого кризиса 2008 года в течение нескольких недель велись разговоры о коллапсе капитализма как такового. Эксперты говорили, что экономика наконец начала отражать «реальную стоимость» базовых активов, даже начали цитировать Маркса в мейнстримовских газетах. Издатели якобы стали продавать вдруг больше копий «Капитала». И все же общий скепсис относительно устойчивости капитализма продержался недолго, и фокус общественного внимания сузился до полемики о достоинствах и недостатках более жесткого регулирования финансовых рынков. Мне думается, что тот короткий миг коллективного сомнения относительно основ капитализма был революционным моментом. Однако это был момент неслучившейся революции. Революции, которая испарилась, не успев начаться. Тем не менее этот момент можно использовать, чтобы задать противоречащий действительности вопрос: «Как же она выглядела, эта революция, которая не случилась?»

Хотя причины, лежащие в основе кризиса, возвращают нас на несколько лет и даже десятилетий назад, во времена беспрерывной дерегуляции финансовых институтов и прогрессивного усложнения финансовых инструментов, непосредственное начало кризиса было обусловлено стремительным ростом дефолтов среди американских домовладельцев. Дефолт по ипотеке и, вероятно, последующее принудительное выселение воспринимается прежде всего как личная неудача. Сам по себе дефолт едва ли похож на революционный акт. Однако я считаю, что эти дефолты являлись именно элементами неслучившейся революции. Есть три основных причины, почему эти дефолты не привели к революции.

Первая причина, почему дефолт по ипотеке не является революционным актом, заключается в том, что это вообще не акт. Дефолт – это не преднамеренное следствие волеизъявления неплательщика. Напротив, дефолт снисходит на неплательщика волею внешних сил. Вторая причина – дефолты американских домовладельцев являются просто набором отдельных случаев. Дефолты не повлекли за собой коллективной мобилизации должников. Пользуясь марксистской терминологией, можно сказать, что неплатежеспособные американские домовладельцы остались классом an sich, а не мобилизовавшимся классом должников für sich[316]. Для того чтобы дефолт американских домовладельцев превратился в революционный акт, им следовало взять ответственность за неуплату как за намеренный политический акт, а не результат неблагоприятного стечения обстоятельств; тогда бы они осознали свой коллективный интерес класса должников für sich. Третья причина – это вмешательство правительства Соединенных Штатов с целью исправить последствия дефолта. Вместо того чтобы дать банкам и финансовой системе взять потери на себя, правительство буквально забрало часть долга и, таким образом, тоже понесло груз ответственности за дефолты.

[309] Žižek S. Contingecy, Hegemony, Universality. P. 90.

[312] Harvey D. The Limits to Capital. P. 239.

[313] Сумму, на которую начисляются проценты. – Примеч. пер.

[314] Galbraith J.K. Money, Whence it Came, Where it Went. P. 5.

[315] Гребер Д. Долг: первые 5000 лет истории. С. 443.

[316] Класс an sich – «класс в себе»; класс für sich – «класс для себя». Марксистские термины, определяющие разные степени классовой осознанности. – Примеч. пер.